А ребята притомились, видать, да и соблазн подталкивал их — поскорее до станции добраться. Забрались на телегу, поехали. Оглянуться не успели, как подкатили прямо к порогу сельсовета. Почуяли неладное, попрыгали с телеги в разные стороны, да где там!.. Трое взрослых парней будто поджидали их: живо догнали.
Однако новая неудача не только не обескуражила Саню, а наоборот — она будто подзадорила его. Теперь он вовсе не напоминал того прежнего пойманного воробьишку — упрямство и вызов угадывались в его открыто непримиримом, независимом взгляде. «Ничего, — словно предупреждал он, — не вышло сегодня, выйдет завтра…»
А ребята с того дня смотрели на Саню как на героя, и он видел, чувствовал это.
Дня не прошло — новое происшествие… На этот раз Люба, новенькая, отличилась в столовой.
…Уже второе разносили, кажется, котлеты с гречневой кашей. По заведённому порядку дежурные по столовой обходили сначала младших — им первым ставили тарелки на стол. И вот когда дежурный принёс Любе второе, она вдруг вылезла из-за стола, обхватила обеими ручонками тарелку и засеменила меж столиков. Никто — ни ребята, ни тётя Поля, обычно присматривавшая за порядком в столовой, — не понял, куда это она — с тарелкой. А она приблизилась к столу, за которым в ожидании котлеты с кашей ёрзал на стуле Саня, и поставила свою тарелку перед ним.
— Это тебе, — сказала она, — вот…
В столовой вдруг стало тихо, даже ложки перестали стучать: все ждали, что будет дальше. А Саня, от неожиданности очумело хлопая глазами, глядел недоуменно то на Любу, то на тарелку с дымящейся паром котлетой. Не зная, что делать, огрызнулся для порядка:
— А на фига она мне?
— И вовсе не на фига, — невозмутимо ответила Люба, — а чтобы сил больше набраться. Будешь больше есть, и дядя Степан… не догонит.
Кто-то из ребят захихикал осторожно, кто-то посоветовал:
— Сань, рубай, раз дают, чё ты.
С других столов тоже поддержали.
— Ну и срубаю, — заявил Саня решительно. — Не пропадать же.
И взялся за вилку.
А Люба стояла и глядела на него, и такая недетская забота, такая радость светилась в её глазах, что тётя Поля, готовая было ринуться к Саниному столу, заступиться, если понадобится, за Любу, остановилась. Стояла возле раздаточной с подносом в руке, дивясь на Любу, качала головой.
— Ну, солдатка, — приговаривала она, — ну, заботница. Откуда что берётся?
Потом замечать стали: Люба за Саней хвостом ходит. Куда он, туда и она. А однажды кто-то из мальчишек, трусливо прячась в кустах, крикнул им вслед:
— Ха, жених и невеста!..
Сжав кулаки, Саня кинулся вдогонку за тем дразнилой, но его и след простыл.
В тот вечер Вера Васильевна вернулась домой сама не своя.
— Вот и дождались, дочка, — сказала она, и Надя поняла: случилось то, чего все так боялись, во что не хотелось верить.
— Мама, о чём ты? — Надя поднялась из-за стола, уронив ручку на бумагу. Фиолетовая чернильная клякса расплылась по страничке, вырванной из тетради, по только что начатому письму.
— Эвакуация, — глухо, по складам произнесла мама это странное слово. — Получена телефонограмма… К нам переводят военную школу, а мы…
Фиолетовая клякса расплылась, и Надя с огорчением подумала о том, что письмо придётся переписывать заново и начинать его придётся теперь по-другому: вот с этой ужасной новости, из-за которой, похоже, рухнут все её планы. Ведь только что, минутой раньше, она пообещала своей подруге, однокурснице Вале Нечаевой, что через неделю, а может, и раньше, она приедет в город. Август кончается, в институте занятия скоро, и вот — пожалуйста!.. Как же ей быть теперь, что написать подруге? Об этом она и спросила у мамы.
— Надя, о чём ты?! — Вера Васильевна недоуменно взглянула на неё. — Ты словно забыла… или не понимаешь… Идёт война, и никто не знает, что будет дальше, завтра, послезавтра… А я знаю одно: в такое ужасное время… ты пойми, нам просто нельзя разлучаться, мы должны держаться друг друга. Должны быть вместе, ты понимаешь?
Она уже стояла в дверях, опять спешила к своим мальчишкам и девчонкам, грустно и виновато — вот, мол, опять ухожу, даже в такую минуту не могу побыть с тобой, — будто издалека, из своих новых тревог и забот, глядела на дочь. Убегая, уже с порога попросила:
— Об эвакуации пока никому. Пусть хоть эту ночь ребята поспят спокойно. Кто знает, что нас всех ждёт… А тебе, — она обвела торопливым взглядом комнату, — собери вещи в дорогу, необходимое самое, твоё и моё. И папины письма не забудь, ты знаешь, где они.