— По машине, гады, хлещут, — услышала Надя голос дяди Фёдора. Он стоял неподалёку, хоронясь за деревом, глядел в сторону дороги. Дождавшись, когда там утихло, предупредил: — Оставайтесь тут, за ребятнёй глядите, а я подберусь, гляну, чего там осталось. Не пришлось бы нам ноги в руки…
Он ушёл и долго не возвращался. Но вот заурчала машина, потом дядя Фёдор появился. Шёл озабоченный, хмурый.
— Видать, плохи наши дела, — догадалась тётя Поля, — расчихвостили машину.
Но обошлось.
— Стекло ветровое высадили, — сказал, подходя, дядя Фёдор, — и кузов в щепу, хоть самовар разводи, а так ничего, ехать можно. Вот только куда?
— Как это — куда? — удивилась тётя Поля. — Куда ехали, туда и…
Дядя Фёдор усмехнулся, озадаченный, присел на пенёк. Помолчав, спросил у курсанта:
— А что наш служивый скажет? Один раз ты их углядел, считай, что в рубашке родился, а дальше что? Сейчас они спереди налетели, а через час сзади.
Курсант молчал, хмурил брови. Соображал. Но теперь и Наде ясно было: дальше ехать опасно. Появившись раз, самолёты в любой момент могут налететь снова.
— Я это к тому, — разъяснил дядя Фёдор, — что на большак нам теперь соваться нечего. Едем, пылим во всю ивановскую, небось из самой ихней Германии видать. Другим путём выбираться надо. Есть тут дорога, просёлочная. Ещё с километр большаком и вправо. Давешний год, когда большак-то спрямляли, все машины от нас тем краем объезжали. Вёрст тридцать, может, сорок лишку, зато все лесом.
— Вот и командуй, — сказала, как отрезала, тётя Поля, — а мы, если что, всем миром станем за тебя ответ держать.
На том и порешили.
Люба уже сидела в кузове, в руках измазанная малиной беретка, губы и щёки тоже малиновые. Видно, пока сидела в кустах — отвела душу. Надя полезла было в кузов, уже ногу на колесо поставила, взялась рукой за борт и тут услышала:
— Извините…
Оглянулась: курсант Алёша стоит перед ней, переминается с ноги на ногу.
— Я как-то раньше не догадался, — он покраснел отчаянно, — вы извините… Может, вы пересядете с Любой в кабину? А я на ваше место. В кабине вам будет удобнее.
— Спасибо, — сказала Надя, — не беспокойтесь, мы уж все вместе. Да и ребята все на виду.
Она опять взялась за борт рукой, но тётя Поля поддержала Алёшу.
— Дело говорит, — крикнула она из кузова, — и нам, глядишь, надёжнее. Сразу два вояки.
Она Саню имела в виду.
Потом, когда машина тронулась, когда поплыли навстречу придорожные кусты, а за ними — всё та же белая от пыли дорога, Надя вдруг отчётливо вспомнила… Тот лётчик немецкий — как он смотрел на неё из кабины самолёта. Даже голову повернул, словно хотел разглядеть их получше, Любу и её. Всё это — и самолёт с чёрно-жёлтым крестом, и лицо пилота, спокойно, почти равнодушно взирающего сквозь большие очки, — видением пронеслось перед ней, и она испуганно сжалась, притянула к себе притихшую Любу.
Тот поворот с пыльного большака дядя Фёдор отыскал сразу. Вырулив на просёлок, сказал удовлетворённо:
— Я ж говорил! Хоть боком катись. Теперь, ежли что, и лес рядом.
А Любе, пока её не сморила дорога, в кабине всё интересно было, но дядя Фёдор сумрачным своим видом поначалу удерживал её от расспросов. Она нетерпеливо ёрзала на коленях у Нади, но потом, осмелев немного, спросила:
— А куда мы всё едем и едем? — осторожно покосилась на дядю Фёдора.
— На кудыкину гору, — невесело пошутил тот. — Есть такая гора. Как на неё заберёмся, так, считай, и приехали…
Люба не ответила. Видно, не приняла шутку.
— Чего молчишь? — усмехнулся дядя Фёдор. — Или не хочешь на ту гору-то?
— Такой горы и нет вовсе.
— Как же так нет. Очень даже есть. Только крутая она шибко. Не знаю, заберёмся ли. — И вдруг спросил у Нади так, будто Любы и не было рядом: — А мать-отец-то где? Неужто ни того ни другого?
Надя смутилась, не нашлась сразу, что и ответить. Люба сама за неё внесла ясность:
— Тётя Надя моя мама, вот кто… А папы ещё нет. Потом будет. Когда война кончится. Правда, тётя Надя?
— Правда, — поспешила подтвердить Надя.
Дядя Фёдор хмыкнул удивлённо:
— Ишь ты! Складно распорядилась. Вот только не долго ли ждать придётся. Может, папку-то мы тебе пораньше сумеем сыскать, а? Чего зря откладывать. — Он даже повеселел вдруг от собственных неловких шуток, и уже не к Любе, а к Наде обращался при этом. — Вот поглядим получше, да и отыщем. Найдём с ружьём какого-нибудь. Как, желаешь такого, с ружьём-то?
— Дядю Алёшу? — тут же отозвалась догадливая Люба.
— Во, во! Чем не папка! — Подхватил дядя Фёдор. — Правда, махорку курить не умеет, а так ничего, поглядеть. Парень как парень. Вот приедем на ту самую кудыкину гору, ты возьми да и скажи ему… Мол, так и так, с мамкой вопрос решён, теперь, мол, за папкой дело стало…
— Фёдор Алексеич, — Надя осуждающе взглянула на него, — ну зачем вы об этом?
— Да я же так, за-ради шутки, — ответил дядя Фёдор. — Всё повесельше девчонке будет. Да и нам тоже. А то, гляжу, едем как на поминки.
— Зачем же шутить этим. Этим не шутят.