— Ах, вот вы о ком, — догадалась она наконец. — О Серёже! — И тут же подумала: «Значит, Алёша тоже был в кино, выходит, он видел её там, её и Сергея с Лидой… Ну, в самом деле, как в детском саду или как у Любы с Саней: один раз увидели вместе, и вот уж, пожалуйста, — жених и невеста».
«Но почему такой странный тон, — подумала она. — Говорит так, будто обличает её в чём-то, в каком-то тайном грехе или обмане, будто знает о ней что-то такое, чего она сама о себе не знает ещё».
— Вы не сердитесь, — виноватым голосом попросил он, — я не хотел вас обидеть. Но ведь у вас и не было ничего и не могло быть, правда?
И опять замолчал, испугавшись чего-то.
— Вы что-то недоговариваете, — озадаченная его недомолвками, намёками странными, спросила она. — Что было, чего не было… О чём вы?
— Да так, ни о чём, — пробормотал он, похоже, жалея, что начал этот разговор. — Мне-то вообще всё равно, что там у вас было…
Это уж было слишком.
— И всё-таки я хочу, чтобы вы объяснили, — решительно сказала она. — Что вы имеете в виду? Слышите, вы должны объяснить мне…
Он стоял перед ней, потерянно опустив голову, даже в темноте не смея поднять на неё глаза.
Смущённая и озадаченная этим странным — с полунамёками, туманными недомолвками — разговором, Надя поднялась, скинула с плеч так хорошо пригревшую её шинель и отдала ему, уже на ходу бросив «Спасибо».
Ночь была свежая, и Надя, кутаясь в одеяло, прижималась к тёте Поле, слышала, как шуршали, ворочаясь в сене, ребята. За Любу порадовалась: её удалось на ночь в избу устроить. Под вечер, остановившись у крайней избы, тётя Поля постучалась в окошко и попросила у одинокой старушки взять Любу переночевать. Хозяйка с великой радостью согласилась, да и остальных была готова принять, но ребята как услышали, что на краю деревни есть сеновал, ни о каких полатях и слушать не хотели.
А Надя ещё долго не могла уснуть. Разговор с Алёшей не шёл из головы. Странный, загадочный был разговор…
И Алёша в это время думал о своём: о тех двух днях, которые им, курсантам военной школы, довелось прожить под одной крышей с детдомовцами, и о той нечаянной, мимолётной встрече в кино, и о том, что случилось после…
Давняя неприязнь к курсанту Езерскому, подогретая неприятным воспоминанием о том, что произошло тогда, после кино, в спальной, опять заговорила в нём. Накрывшись шинелью, он примостился в кузове машины, лежал, глядя в звёздное небо, и, снова досадуя на себя, думал о том, как это угораздило его тогда в кинотеатре сесть с Езерским на один ряд. Заметил бы раньше, ни за что бы не сел. Но так уж вышло…
…По давней привычке занимать места на «Камчатке», Алёша как вошёл в полутёмный зал, так сразу и направился к последнему ряду, и в это время погас свет. Почти на ощупь, спотыкаясь о чьи-то ноги, стал пробираться вдоль ряда, и вдруг… Он скорее почувствовал, чем разглядел, что рядом с тем свободным местом, на которое он нацелился, сидит девушка: то ли светлое платье, то ли этот лёгкий, едва уловимый запах духов, удивительный какой-то запах, словно преградивший ему дорогу, но что-то в этот момент остановило его. Тут-то он и увидел её, а рядом с ней курсанта Езерского. Алёша уже готов был попятиться назад, но в это время на экране вспыхнул свет — началась картина, и Алёшина голова, попав в луч от киноаппарата, увеличенная чётким огромным профилем, возникла на экране. В зале засмеялись, и Алёша пригнулся испуганно. Уже опускаясь на свободное место, спросил машинально, не занято ли. «Нет», — ответил из темноты тихий голос, прозвучавший так близко, что Алёша, оробев от невидимой, но почти ощутимой близости, боясь ненароком коснуться соседки плечом, подался всем телом влево, пробормотал невпопад: «Спасибо». И, замерев, уставился на экран.
Картину эту — «Сердца четырёх» — он видел ещё до войны в родном городе, в кинотеатре «Звезда», и она ему не понравилась. Впрочем, не только ему, но и другим мальчишкам с их двора. Слишком много там было «про любовь» и совсем ничего про войну. Такие фильмы они смотрели без всякого интереса, сидели да посмеивались. То ли дело «Чапаев» или «Гибель „Орла“», вот это были картины!
Словом, оказалось, что фильм этот Алёша не помнит совсем: остались в памяти только лица знакомых артистов и поцелуи, которые вызывали весёлое оживление и у курсантов. Впрочем, кое-кому, Езерскому, например, и его двум соседкам — оказывается, Езерский, ловкий малый, устроился между ними — было весело по-другому. Одна из них — та, что сидела справа от Езерского, — просто рта не закрывала, как будто затем и пришла в кино, чтобы поболтать в темноте. Ну, а Езерский был тоже в своём репертуаре: острил направо и налево, лез из кожи вон, чтобы девчонкам понравиться.
Сидеть рядом и слушать их болтовню было тошно. И Алёша не удержался бы, наверное, сказал бы Езерскому пару ласковых, и конечно, затеялся бы скандал, а скандала ему не хотелось. Лучше было встать и уйти из зала. Так он и сделал: поднялся и вышел.