Но соседка по имени Надя — та, что рядом с ним сидела, — почему-то вдруг запала ему в душу. И было досадно, что она не с ним, а с теми, с Езерским и с Лидой — так звали вторую девушку…
Потом, когда кончилось кино, курсанты вышли строиться. И уже стоя в строю, Алёша видел, как церемонно, у всех на виду, Езерский прощался со своими знакомыми, как долго — во всяком случае, дольше, чем своей соседке, — он пожимал Надину руку и что-то говорил ей, улыбаясь, и как Надя смущалась при этом, стараясь высвободить из его руки свою руку, а её подруга, притихшая, улыбалась сконфуженно и тянула Надю за рукав.
Всё было ясно, как дважды два, и не такой он, Алёша, дурак, чтобы не догадаться, куда подевался Езерский после вечерней поверки — конечно же, чтобы встретиться с ней… И может, именно в тот момент, когда он, Алёша, тихо ненавидя и презирая не столько Езерского, сколько себя самого, ворочался в постели, может, именно в это время…
— Ну что, орлы, — Езерский влетел в спальную этаким фертом-победителем, — дрыхнете? Ну-ну, приятных сновидений. Только чур не обижаться потом, если я чью-то невесту раньше жениха…
…Ни утром следующего дня, когда, опустив голову, стоял перед разгневанным начальником школы, ни после, получив три наряда вне очереди, курсант Кудрявцев так и не мог толком объяснить, как всё это получилось у него… Всё вышло так неожиданно, так быстро, что он и сам ничего не успел понять. Какое-то время он лежал, повернувшись к стене, накрывшись с головой одеялом, и слышал, как дружно потешались ребята, как, поощряемый этим смехом, Езерский расходился всё больше и больше, а потом кто-то из курсантов, по голосу, похоже, — Грешищев, дотошный парень, которого всё время тянуло на всякие такие подробности, спросил у Езерского:
— Серёж, только честно… А у тебя с ней было, ну, с этой… с директорской дочкой?
— Дурак ты, братец, — усмехнувшись, ответил Сергей, — подрасти, а потом уж спрашивай.
— Ну, а всё-таки? — Под смешки курсантов продолжал приставать настырный Грешищев. — Что-то не верится, чтобы в первый же вечер… Слова-то какие хоть говорил, про любовь там и прочее?..
— А про любовь я потом, после войны, ей расскажу, если она спросит. Сейчас нам некогда. Сегодня наговоришь, а завтра… Пиши, мол, письма. Так, что ли? — Алёше показалось, что голос Езерского прозвучал совсем рядом, над самой его головой. — Ждать писем, носить их в кармане, перечитывать перед боем, вдыхая аромат любимых духов… А она в это время… здесь, в тылу… Нет уж, дудки! Мы уж лучше так, без обещаний, без лишних слов. В военное время обещания не в цене…
Какая-то сила сорвала Алёшу с постели. Откинув в сторону одеяло, он бросился впотьмах на этот мерзкий, хвастливый голос и на бегу, с ходу ударил кулаком наугад, но промахнулся в темноте, тут же схватил Езерского за гимнастёрку, рванул его на себя. В этот момент кто-то включил свет, кто-то повис сзади на плечах у Кудрявцева, кто-то схватил его за руки. И тут в дверях появился дневальный…
Спала Надя неспокойно. В коротком тревожном сне, прерываемом далёким рокотом, похожим на гром, причудливо и странно смешалось всё: и пыльная дорога, по которой ехали они, и тётя Поля, молодая ещё, красивая, стоявшая с дядей Мишей на том мосту, и неестественно крупная, яркая малина, полный кузов, и они сидят на лавке, Надя и Люба, поджимают ноги, чтобы не истоптать, не помять ягоды…
А утром Алёша опять удивил её. Ребята ещё спали, и через приоткрытую дверь, откуда всю ночь тянуло влажным холодом, ещё только начинал брезжить рассвет, когда от неожиданного и такого желанного тепла её вдруг потянуло в сон. Она не поняла, отчего так тепло ей стало. Может, тётя Поля, жалеючи, накинула на неё свою телогрейку? Машинально, не открывая сонных глаз, она пощупала поверх себя рукой и наконец поняла: «Так это ж шинель!..»
От неожиданности глаза открыла — откуда она?! — и увидела: тётя Поля, тоже проснувшись, приподняв голову, хитровато поглядывает на неё. Шепчет тихонько, чтобы не разбудить ребят:
— Это он, защитник наш, шинелишкой своей тебя пригрел. Я проснулась уже, слышу, входит кто-то, дверь подаётся этак. Затаилась, гляжу, а он аккуратненько, на цыпочках, подкрадывается к нам и шинелишку на тебя… — Она вздыхает. — Жалостливый, видать.
Ребят будить было ещё рано. Поднялись с тётей Полей, вышли из сарая и словно потонули в белом тумане, подобравшемся к самому порогу. Было зябко, и Надя обрадовалась, когда увидела неподалёку костёр. Там, у огня, сидели, покуривая, дядя Фёдор и Алёша. Видно, под утро, озябнув, они развели его. Вид у курсанта был жалкий. Похоже, и теперь, протягивая к огню свои длинные руки, он не мог отогреться.
— Зачем вы это? — подойдя к костру, Надя накинула шинель ему на плечи, и он, смутившись, взглянул на неё. — Вот простудитесь, а что потом? Кто нас охранять будет?
— Поругай, поругай его, — подбрасывая дрова, добродушно проворчал дядя Фёдор. — Да ещё мамке евоной напиши, пожалуйся. Сам-то небось забыл, когда писал, а мамка беспокоится…
— Вот возьму и напишу, — строго пригрозила Надя.