Однажды Танцырев думал об этом. Он думал — нельзя людей приучать к мысли о неизбежности конца, она страшна тем, что вселяет покорность и самоотречение, делает все надежды несбыточными, а все порывы бесцельными, вера в эту мысль заранее ведет к поражению, потому глупо говорить: «Я ее не боюсь». Нет, что касается Танцырева, он боится; это вовсе не значит, что если смерть реально нависнет над тобой, то надо отбросить все человеческое и трусливо прятаться, — это уж другое, это вопрос достоинства, — но он боится смерти, потому что твердо знает: за ней ничто. Если она придет, то можно желать лишь — пусть она будет краткой, длительная смерть — только продление невыносимых страданий.
«Веселый у нас разговор, веселые мысли, — подумал он с усмешкой. — И это перед операцией». Он тут же постарался сменить тему:
— Помнится, вы что-то о женщине говорили. Не досказали, кажется?
— Что о женщине? — хмуро ответил Жарников. — Была женщина.
— Ушла?
— Нет, и не ушла и не пришла. Наверное, мы разного поля ягоды. Не могу понять.
— Трудно без нее? — доверительно спросил Танцырев.
— Трудно, — признался Жарников. — И без нее трудно, и с ней.
Этот темно-рыжий говорит загадками; впрочем, в парадоксальности его слов есть точность — что-то похожее происходит у Танцырева с Нелей: ведь когда ее нет рядом, он тоскует, ему явно не хватает ее, в то же время, когда она бывала рядом, в нем возникала злая обида, казалось, эта женщина механична, все у нее точно распределено.
— Обычная ситуация, — ответил он. — Часто так бывает.
— Может быть, — сказал Жарников. — У меня раньше не было. Опыта не имею.
Все-таки этот темно-рыжий в табачном костюме нравился Танцыреву, была в нем приятная грубоватость, присущая натурам открытым и честным, странно, что он принял его с первого взгляда за какого-то дельца. Впрочем, он действительно оказался хозяйственником, но это еще ничего не значит, хозяйственник и делец — две разные категории. Танцырев убедился в этом после того, как принял клинику и нужно было добывать приборы, оборудование, все, вплоть до пижам для больных. Некоторые из его коллег прибегали к помощи пробойных посредников; Танцырев, попробовав такой путь, быстро убедился: за что бы они ни брались, рано или поздно приносило одни неприятности, поэтому он послал этих посредников подальше, занялся всем сам, — прямой путь оказался сложней, зато если он приносил успех, то прочный. И, поняв это, он проникся уважением к тем, кто был настоящим хозяйственником, то есть вел дело сам честно и открыто, хотя это было порой и невыносимо трудно.
Они подъехали к больничным воротам.
— Может быть, вас куда-нибудь подвезти? — спросил Танцырев.
— Не знаю, — ответил Жарников. — Пожалуй, не надо. Где-нибудь тут поброжу.
Танцырев подумал: а не взять ли его с собой, пусть посмотрит.
— Послушайте, — сказал он, — а не хотели бы вы взглянуть, как это делается? Если есть любопытство, то прошу. С нервами у вас ничего?
— Как будто нормально.
— Так что же?
Жарников ответил не сразу, докурил сигарету, тяжело выпустил струйку дыма.
— Идемте, если можно.
Они вышли из машины. На крыльце ожидал Ростовцев, пошел навстречу, улыбаясь, протягивая обе руки, одет был по-праздничному — в новенький темный костюм, в белой рубахе с галстуком.
— Ты, Володя, извини, я пригласил всех своих. Фонаря у нас нет, будут в операционной. Но ты не беспокойся. Впрочем, сам знаешь…
«Все-таки это скверно, когда такое сборище. Не цирковое представление… Но что поделаешь, так было, так будет». И сказал:
— Вот, знакомься — директор завода Михаил Степанович.
— Очень рад, очень рад, — закивал Ростовцев, он вел себя так, словно впереди была не работа, а торжественное собрание.
В кабинете их ожидало человек восемь, все молодые, бородатые, усатые: наверное, каждый старался выглядеть старше своих лет, — все-таки хирурги, молодым больные не очень доверяют. Ростовцев представил их по очереди, и они тут же ушли.
— Можешь переодеваться, — сказал Ростовцев и отворил шкаф.
Танцырев снял с себя костюм, натянул приготовленные специально для него легкие пижамные шаровары, больничную рубаху, поверх нее халат, в предоперационной ему дадут другой. Вошла сестра, сказала:
— Все готово. Пора.
Прошли коридором; пока натягивал бахилы, менял халат, долго мыл руки, опять пришло волнение: нет, не надо было соглашаться, тетрада Фалло — опаснейший диагноз, а он десять дней не работал, после длительного перерыва всегда теряешь точность, и надо начинать с операций полегче, да еще Ростовцев устроил тут целое представление. Мысли эти были никчемные, знал ведь — отказываться было нельзя, такие операции мало кто делал в стране, отказаться — потерять престиж, весть об этом быстро облетит медицинский мир; да врач и не имеет права отказываться — какой же он тогда, к черту, врач? Но вот уже завязана сестрой маска. Подняты руки в перчатках. Надо идти.
