- Хорошо… Узнаешь потом. Побудешь один, все обдумаешь, взвесишь, как говорят, и узнаешь… Ну не сердись, чего ты надулся! Мы же с тобой друзья!
- Правильно!
- Вообще-то, тяжело признавать свои ошибки, - чтобы как-то успокоить Сергея, снова начал Лазиз. - Однажды я совершил необдуманный поступок. Об этом как-то узнал Таджиддин Касымович. Он же, считай, наш «крестный». Помнишь случай в Янгиюле? Тогда он работал в милиции детским инспектором.
- Помню, - улыбнулся Сергей.
Когда кто-нибудь в разговоре произносил имя Ядга-рова, у Сергея всегда к сердцу подступала теплая волна. Он даже сейчас на минуту позабыл все, представив мужественное лицо первого секретаря горкома партии.
- Так вот, - продолжал Лазиз, - вызвал он меня и давай пропесочивать, да так, что я не знал, куда деваться. С тех пор, как вспомню этот случай, меня в дрожь бросает… Якуб Панаеович, между прочим, тоже не скупится на слова, когда кого-нибудь учит уму-разуму.
- Да-а…
- Ладно, не грусти. Все перемелется, мука будет. Мы еще повоюем! Повоюем, а?
Сергей не ответил - слез с топчана и, повернувшись лицом к реке, долго, не отрываясь, глядел на нее. Она бежала куда-то торопливо, неся на своих желтых волнах сорванные где-то наверху травы и цветы, и казалось, что стоит только закрыть глаза, как ее беспокойный, однообразный говор превратится в голос Лазиза и все повторится сначала - придется опять, хочешь ты этого или не хочешь, выслушивать горькую правду и делать вид, что ты не согласен, хотя где-то в глубине души ты оставался благодарен другу за все, что он тебе сказал. Ты давно все это понимал, но у тебя не было сил признаться самому себе в этом. Ты храбрился, прекрасно зная, что дело-то вовсе не в храбрости. Тебе нужен был друг, который бы внимательно выслушал тебя и посоветовал, что делать дальше…
Тяжело дыша, чайханщик внес блюдо с пловом. От плова шел резкий, дразнящий запах. Крупные зерна риса будто светились коричневым светом. С мясом, уложенным большими кусками по краям подноса, лежали тонкие красноватые нити моркови!
- Сережа, давай к дастархану! - преувеличенно радостно сказал Лазиз. Он соскочил с места, зачем-то переложил подушки и снова сел, потирая руки.
- Мархамат, товарищ, мархамат, - видя, что Сергей не отрывает взгляда от реки, проговорил Юлдаш-ака. - Плов хорош, пока горяч. Остынет - потеряет вкус.
- Перестань дуться, - виновато попросил Лазиз, когда чайханщик вышел. - Сегодня я сказал тебе правду, завтра ты скажешь мне правду. Разве это плохо?
Плохо, если человек, прикидываясь другом, носит за пазухой камень!
- Пошел ты к черту, - беззлобно выругался Сергей. Он легко взобрался на топчан и несмело взглянул в глаза Лазизу. - Чего ты расфилософствовался? Думаешь, мне мало нотаций подполковника? Я сыт ими по горло!.. Подай помидор, единоличник!
Лазиз улыбнулся.
Ели молча. Каждый думал о своем. Сергей то и дело поднимал голову и смотрел перед собой, будто прислушивался к чему-то. Лазиз аккуратно собирал в щепоть плов и, поднося ко рту, сильно выпячивал масляные губы.
«Черт меня дернул зайти к Крупилину! - в бессчетный раз упрекнул себя Сергей. - Если бы я не выпил, не было бы сейчас столько неприятностей. Стыдно показаться людям на глаза… Что подумает Катя, когда ей станут известны мои похождения? Совсем перестанет любить?»
Он пугливо оглянулся, словно кто-то вот-вот должен был нанести удар в спину. Отчего ему показалось, что Катя перестанет его любить? Она теперь вовсе не любит его! К ней вернулся муж…
«Может, уехать из Янгишахара? Катя, по-видимому, будет рада: избавится от моей назойливой привязанности».
Внезапно из репродуктора послышалась песня:
Лазиз перестал есть - удивленно поднял голову, часто моргая длинными ресницами.
Перестали шуметь в чайхане.
«Сколько лет шли бы мы с тобой общей тропкой, Катя? - успокаиваясь, по-своему воспринял слова песни Сергей. - Как бы все было хорошо! Ты даже не представляешь!»
Если бы знала Катя о его мыслях, она бы, наверно, расплакалась от счастья! В тот день, когда они впервые почувствовали, что нужны друг другу, они произнесли эти же слова и с такой же убежденностью. Правда, тогда она еще не знала о возвращении Анатолия. Да хотя бы и знала, разве смогла бы устоять против чувств, которые, как вихрь, несли и несли ее к тому, кто разбудил в ней эти чувства.
