- Ты - дочь Магомета. Клянусь аллахом! - воскликнул Абдулла. - Я так и назвал его. Знаете, сколько он весил, когда родился?
- Четыре килограмма двести пятьдесят граммов! - ответил Василий. Он глядел на Абдуллу и улыбался.
- Правильно, Василий. Клянусь аллахом, ты - сын Магомета!
- Знаете, какие глаза у Рашида? Черные, как агат, - продолжала за Абдуллу Рийя.
- Вы читаете мои мысли…
- Скоро твои мысли будет читать весь Янгишахар, - засмеялся Василий.
- Нет, быть отцом - самое великое счастье на свете. Ты, конечно, пока не сможешь понять меня… Кстати, - перевел Абдулла взгляд с Василия на Рийю, - что мы будем сегодня делать? У меня чешутся руки.
- Не беспокойся, без дела не останешься, - пообещала Рийя.
- Надо с Эргашем и его дружками поговорить, - нахмурился Абдулла. - В последнее время они совсем распоясались. Хлещут водку, как сапожники. Как бы не натворили чего-нибудь. Эргаш, по-моему, ничему не научился в заключении.
- Мы уже беседовали с ними вчера, когда ты был на работе, - посмотрел на Зияева Василий.
- Вы все им сказали? Да? Ничего не забыли? Я бы Эргаша выселил из города…
Разговаривая, они медленно шли по аллеям, подставляя лица мягким лучам заходящего солнца.
Подполковник Абдурахманов грузно поднялся с кресла и подошел к Автюховичу, сидевшему в противоположном углу кабинета.
- Ты пойми, мы отвечаем с тобой за каждого нашего сотрудника, - запальчиво произнес он, удивляя Автюховича звонким срывающимся голосом. - Ни одно даже малейшее нарушение не должно быть скрыто нами. Надо строго наказывать всех, кто нарушает дисциплину. Давать поблажку - значит, не уважать самих себя. Тебе, как секретарю партийной организации, надо зарубить это на носу… Да-да, пожалуйста, не отворачивайся, я говорю вполне серьезно. Ты должен завтра же собрать партийное собрание и обсудить поведение Голикова!
- Вы можете мне, как секретарю партийной организации, только посоветовать сделать что-нибудь, - сдерживая гнев, глухо отозвался Якуб Панасович. - Приказывать же вы не имеете права. Коммунисты отдела избрали меня своим вожаком, и я не стану злоупотреблять их доверием!
- Не бросайся такими словами, капитан, - отошел от Автюховича подполковник. - Мы с тобой не на собрании и не в кабинете Ядгарова.
- Я думаю и говорю везде одинаково. Не надо мне делать подобные замечания, ведь вы уже более пятнадцати лет в партии.
- Ладно, ладно, распетушился, - сдался Абдурахманов.
Он сел за стол и нервно забарабанил пальцами по стеклу. Его нижняя мясистая губа отвисла, на щеках четко обозначились глубокие морщины.
Автюхович, не меняя позы, сбоку рассматривал начальника отдела и все больше убеждался в своей правоте.
Они говорили о Сергее Голикове. Абдурахманов поинтересовался, проверены ли жалобы шофера больницы Садыкова и лотошницы Розенфельд. Капитан ответил, что проверены, и факты, о которых говорилось в жалобах, не подтвердились. Сергей Голиков в обоих случаях действовал правильно и был совершенно трезв. Абдурахманов, очевидно, ожидал другого ответа - он обвинил Автюховича в беспринципности и субъективизме и потребовал перепроверить жалобы. Автюхович категорически отказался это делать, заявив, что жалобы проверяли коммунисты, которые еще никогда не были уличены в нечестном отношении к партийным поручениям. Тогда-то Абдурахманов и попытался повлиять на секретаря партийной организации как начальник отдела.
«Что бы он сделал, если бы узнал о выпивке Голикова с Крупилиным? - думал Якуб Панасович, следя за подполковником. - Правильно ли я поступил, не сказав об этом поступке? Может, надо было сразу обо всем сообщить коммунистам?»
Автюхович давно знал Голикова. Они познакомились еще до службы Сергея в Советской Армии. В то время Якуб Панасович работал в Ташкенте, в управлении охраны общественного порядка, оперуполномоченным отдела уголовного розыска.
Был теплый июньский вечер. Сквер Революции сверкал тысячами электрических лампочек, разбросанных по многочисленным аллеям. У цветочного магазина, как всегда, о чем-то оживленно разговаривали любители-цветоводы. Из молодежного кафе лилась веселая, бодрая музыка, которая, казалось, делала еще чище настоянный на травах и цветах воздух.
Автюхович сидел на главной аллее, недалеко от газетных витрин. Он только что пришел сюда и с удовольствием откинулся на спинку сиденья, глядя перед собой усталыми прищуренными глазами.
Около здания университета, возвышающегося в конце аллеи, у лотка с мороженым, стояли две девушки. Они, должно быть, кого-то поджидали - все время поглядывали на часы и внимательно следили за проходившими мимо автобусами, которые останавливались у другого конца здания.
Через несколько минут к ним подошли два рослых угловатых парня в узких, ярко-зеленых брюках и пестрых коротких рубашках навыпуск. Один, держа руки в карманах, что-то сказал девушкам, скривив тонкие губы. Девушки отвернулись и снова посмотрели на часы. Тогда парни бесцеремонно взяли обеих под руки и, хохоча, потащили через улицу. Та, что была пониже, сумела вырваться и возмущенно стала что-то говорить парням.
