— Ничуть не постеснялась, — подтвердил Саша. — Я сам не ожидал и очень был задет. На момент отпало всякое участие к ней. «Валяй, крути баранку! — осудил ее про себя. — Только бы не повело на вывих». А представьте, то и получилось. На прошлом сборе она уже обсудила с ними первую половину доклада. Вместо того чтобы доступно разъяснить остальное, — да и я мог бы выступить, как обещал, — она ни с того ни с сего потянула их за язык: начала с опроса. А ведь они не школьники, непривычны к этому: и знают, что к чему, да робеют высказать. Некоторые даже не умеют. Замкнулись и посуровели. Только Осип Мартюхин ест да ухмыляется, вроде напрашивается сломать молчанку. Дора, как я говорил вам, терпеть не могла этого задиристого пустобреха. Но выжидать было неудобно: он уже поднял руку. Дора поневоле обратилась к нему: «Так вы намерены сообщить о повышении материального благосостояния по выполнению пятилетки?» Осип проглотил нажеванное и завелся было надолго, по-начитанному и свысока: «Я ста, касательно здравоохранения, той формулировки, чтобы нас, пенсионеров, лучше обслуживать курортом. У меня вот в коленках отложение солей, и мне необходима путевка на грязи…» Тут неожиданно поднялась бабка Ульяна и оборвала его: «Да кто тебе отказывает! Чего ты заносишься. Колхозники ему не ровня. Ишь ты. А сам живешь в деревне. Поезжай на свои грязи, ляпайся в них, как боров, порти сердце. Нет бы пожаловаться по-хорошему, что маешься ночами, — я бы дала растиранья. У меня тоже так ломило по ночам поясницу — ни повернуться, ни кашлянуть. Да бог нанес на путное лекарство: купила в городе на базаре у одной приятной женщины восемь пучков корня Декоп».
— Серьезно? — с усмешкой спросил Писцов.
— Передаю дословно, — ответил Саша.
— Что за корень такой?
— У льяна сказала: вроде макаронины — тоже трубочкой, только она черная и с махонькими щетинками по всей. «Пыталась, — говорит, — я узнать у той женщины, где ищут его, но та не объяснила чередом: сослалась на болота да кочкарники, а в каких местах и в какую собирать пору, это, чу, смотря, как год задастся да наведет». Осип спросил: «Чай, надо варить этот корень? Не так же натираться». Ульяна ответила, что можно и варить, но лучше настаивать на вине. Вдруг спохватилась: «Ай! Бутылка-то в горке, а зять в бане. Вернется — не вздумалось бы ему… с глотка сорвет. Идти прибрать от греха». — «Ежели радикальное, так ни в чем не постою, — сказал Осип. — Погоди, пойдем вместе: дашь растиранья». Они вышли. Не успел Осип пропустить Ульяну в сени да затворить за собой дверь, как в ту же минуту сполошилась Валентина Гугина: «И я ведь в забывках. Давеча после обеда растворила на завтра крупчатки и поставила опарницу на печь: согреется, мол, и сниму через полчаса, чтобы тесто в прохладном месте поднималось изволошно. А оно уж, наверно, вон повылазило, и фартук лопнул, которым перевязана опарница. Экое наказанье!..» Протараторила в побранку себе и умотала из избы.
«Ну, разбредаются, как беспастушная скотина», — сострил Ваня Грунин и пустил смешок, похожий на брех сороки. Мать локтем сувыльнула его под бок: «Запади, дурья башка! — А Доре посочувствовала с притворным вздохом: — Потрафь-ка вот на нас. Каждому до себя. Только ноги вы забили зря. Но ежели удосужитесь в понедельник, так соберутся все, навыгреб».
Я был доволен, что занятие «для отметки» сорвалось, и втайне смеялся на то, как случайно, но кстати корень Декоп пресек этот «недуг». А Дора сидела насупленная — в досаде на незадачу. Мое веселое настроение тоже пришлось ей не по душе, в чем я сразу убедился, когда тихо и запросто обратился к ней:
«Значит, до понедельника?»
«Попытайтесь», — ответила она двусмысленно, в задумку мне.
Мы дождались, пока в избе не осталось никого из колхозников. Хозяйка последняя попрощалась с нами в сенях. На улице было морозно. Небо, все в роях звезд, казалось, провалилось в самую глубь. Поднимаешь глаза вверх — того и гляди, и тебя втянет туда. А тишь такая, что, пожалуй, километра за два было слышно машину на шоссе. Я хотел опять снять для Доры свой пиджак, но она отказалась.
«Нет, нет. Я лучше на лыжах. В избе истомилась от жары, а теперь пешком простынешь. Я побегу. Давайте палки. — Приняла их от меня и подала руку: — До свидания. Заходите завтра».
Она прямо с места пустилась во всю прыть. Лыжи захлопали по дороге. Я понимал, почему она поспешила укатить от меня. Хотя получилось это совсем невзначай, но я тревожился всю дорогу. Утешался только ее приглашением, да и оно, сдавалось мне, было сказано для приличия.
Дорога привела Сашу и Писцова к широкой просеке, прямолинейно разводившей лес направо и налево. Посреди просеки стояли в значительном отдалении одна от другой высокие бревенчатые арки. Их перекладины, державшие провода вместе с похожими на тарелки изоляторами, оранжево освещались уже снизившимся за макушки деревьев солнцем. Писцов взглянул на высоковольтную линию, смигнул от блеска на проводах и снова с теплой иронией спросил Сашу:
— Как же вы поладили потом с этой капризной пропагандисткой?
Саша ухмыльнулся: