Мне вспоминалось, как, бывало, зимой отец ездил в лес за дровами и брал меня с собой. Чтобы проложить дорогу к поленнице, он срубал на опушке ель, привязывал ее комель к задку дровней да так и ехал до самой делянки. За елью на снегу оставался как бы выпаханный след. Обратно с возом по такому проторенному пути лошади уж было нетяжело. Я высказал Грише соображения:
«Если ель проволочить по дорогам трактором, то обметешь их догола. У нас два ДТ-54. За день даже на одном можно объехать все деревни нашего сельсовета. А на двух еще сподручнее».
«Пожалуй, так и придется», — согласился Гриша.
Вот какую работу навязал я себе и трактористу Василию Харитонову. Неподалеку стояло несколько старых елей. Никто в селе не льстился на них по-хозяйски, даром что находились под боком: уж очень разлаписты — сук на суку. Любая — как холм, а ни бревна из нее не вытешешь, ни тесу не напилишь. Даже на дрова не годится: клином не расколешь узловатые кряжи. Свалили мы с Василием по такой боярыне и взяли на прицеп. Жалко красавиц, но что поделаешь. Распределили, кому куда. Он на одну дорогу, я на другую. Дороги застругало начисто, но все-таки снег по краям каждой облегся, и приметно обозначилась хребтина. По ней-то и надо было ехать. Трактор вяз не так глубоко и шел почти без затруднения. А что творилось сзади — любо-дорого глядеть. Ель очищала дорогу. Снежный вал поднимался выше комля и рушился на обе стороны, будто от сдвоенного лемеха. А мелкие комки катило верхом, по сучкам и хвое. Точно по ели перебегали горностаи. В тот день я ничуть не опасался за себя, а за Василия беспокоился: не свалил бы трактор в сугроб с горбыля дороги. А получилось как раз наоборот. Он управился благополучно, а у меня произошла авария: вылетел палец из одного «башмака» — и свалилась вся гусеница. Вот на этой же самой дороге.
Саша остановился и огляделся.
— Мы уж прошли то место, — определил он по каким-то приметам. — А отсюда до Новинского осталось без малого четыре километра. — Он опять зашагал рядом с Писцовым. — Я уж объехал четыре деревни и здесь, на последнем перегоне, как назло… Палец-то перетерся. Одна половинка в «башмаке» осталась, а другая устрекнула куда-то в снег. Запасного не оказалось. Пришлось в Новинское шагать и от кузницы тем же маршрутом обратно к трактору. Из сил выбился и весь взмок от пота. Связал гусеницу и только к ночи вернулся домой. Здорово умазался. Ладно, в ту субботу мать топила баню, и я прямо с дороги туда. После бани прилег на кровать и проспал до утра.
На следующий день за завтраком мать сказала:
«Ну и храпел ты! Никогда так не бывало. Я два раза вставала ночью и подходила к тебе. Коснусь твоего лба — жару нет, а руки моей не чувствуешь. И весь без владенья, точно надышался калоформу».
«Хлороформу, — поправил я ее и спросил: — Как идут выборы? Ты ведь уж проголосовала?»
«А чего мне оттягать время? На что лучше на первых-то порах, пока не нахлынули. Смотри, как людно теперь, — кивнула она на окошко. — Точно свадьба в селе, да не одна».
Я еще сразу, как встал с постели, заметил, что гулянье уж началось, хотя на ходиках было только девять. И за завтраком тоже то и дело поглядывал на самовар, в котором отражались оба окошка нашей избы — со снегом и гуляющими за ними: меня развлекало, что в светлых полосках отражения люди казались вроде сновавших рыбок в золотой воде. Это все от настроения: тешило, что не зря мы с Василием постарались для праздника. Мать была довольна мной. Никогда она не спрашивала меня про Дору, каких бы слухов ни набралась о нас. А тут вдруг сама обмолвилась:
«Всех наряднее в комиссии твоя-то краля. В сером костюме. С ниточки новый, так и светится на ней. А под вортником белой кофты галстучек, как черная роза. И на руке золотые часы».
«Золотые? — усмехнулся я в недоверии и опять взялся за вилку, хотя уж наелся. — Это тебе показалось: у нее самые обыкновенные».
«Про обыкновенные не знаю, а говорю про те, какие видела. Оно верно, там не больно заглядишься. Не успеешь войти — с тобой сразу полное обхождение: туда, сюда водят да указывают — хвать, ты уж в коридоре, и больше делать нечего».
Сказанное матерью надоумило меня, почему Дора не отдала мне узел, когда мы ночью в метель шли из Ивакина домой: не одеяло было в нем, а то, что ей хотелось до времени держать от меня в секрете, чтобы после показаться не хуже Василисы Прекрасной. Забавно, конечно, но у бережливых да скупых свое на уме. Я тоже принарядился, перед тем как идти голосовать. Сапоги начистил — хоть глядись в них, но к кожаному пальто не притронулся той же щеткой: не знаю, для кого как, а по мне, гуталином пахнет не лучше мазута. На хроме же пятна, будто ты прислонялся к известке, надо закрашивать дубовым орехом. Разрежешь его, чуть обмакнешь в сало и затрешь пятно. А потом шаркнешь разок суконкой — и порядок: как из химчистки пальто и никакого запаха.