Хомутов вновь повернулся к окну. Где-то внутри тлело нехорошее возбуждение, и слава Богу, что никто не видел его в эту минуту. Его жизнь менялась. Это началось вовсе не тогда, когда на него пал выбор и он узнал, что станет двойником президента. Именно сейчас, когда он, наконец, осознал, что за шанс ему представился, – он становился существом без прошлого. Он не родился в Советском Союзе в захолустном областном центре, никогда не ходил в детский сад, никогда не гонял мяч на пустыре за велосипедным заводом и на комсомольском собрании не ему выносили выговор за двойки по химии, которую он терпеть не мог. Ничего этого, как и всего, что случилось за сорок прожитых лет, не существовало теперь. Ему позволено было забыть все, сменить оболочку, а с нею – и жизнь. Над ним, Фархадом, президентом страны Джебрай, нет никого, от кого бы он зависел. А если это пока еще не так, то так будет.
Снова вошел Хусеми, сказал:
– Наградные грамоты готовы, товарищ президент.
Хомутов пробежал глазами текст указа: за мужество и героизм орденами Революции наградить граждан СССР Михаила Гареева и Павла Хомутова – посмертно. Рука его слегка дрогнула, когда он ставил подпись под указом, но и только. В эту минуту с прошлым он окончательно распрощался.
Спустя четверть часа в кабинет ввели насмерть перепуганного усача, который и освободил Хомутова от браслета, когда-то надетого на его руку Сулеми. Усач повертел браслет в руке, взглянул на Хомутова вопросительно.
– Оставь его мне, – буркнул Хомутов и потянулся к бумагам, давая понять, что тот может идти.
В принесенной Хусеми папке содержался привычный набор: доклады, отчеты, проекты президентских указов, но теперь Хомутов бумаги просматривал не наспех. Он вчитывался в каждую, стараясь постичь потаенный смысл написанного, и если прежде он лишь создавал видимость того, что они интересуют его, то сейчас интерес этот становился неподдельным. Придвинув к себе чистый лист бумаги, он заносил на него вопросы, делал пометки и через час, когда весь лист был испещрен пометками, нажал на кнопку, вызывая секретаря.
Хусеми вошел мгновенно, словно ожидал вызова у самой двери, замер перед президентским столом. Хомутов озабоченно потер щеку, распорядился:
– Записывай!
Хусеми словно из воздуха извлек свой блокнот, обратил внимательное лицо к президенту.
– Относительно запасов продовольствия. Пусть министр завтра же подаст развернутые предложения, надо срочно что-то предпринимать, – начал перечислять Хомутов. – Так. Бумага из министерства образования. Отказать. Что это еще за предмет – жизнь и деятельность президента страны, отца народа, товарища Фархада? Или им время девать некуда?
Хусеми в удивлении переломил бровь, но лишь слегка, так что со стороны этого не было заметно, и послушно продолжал вносить замечания президента в блокнот.
– С проектами указов я полностью согласен, но у меня возник вопрос. Согласованы ли тексты с соответствующими министерствами?
– Да, но они готовились с исключительной тщательностью и весьма продолжительное время, – сказал Хусеми осторожно.
Он не понимал президента. Всегда считалось, что товарищ Фархад лучше знает, что хорошо для джебрайского народа, а что – нет, и не сам ли он месяц назад распорядился эти указы подготовить? Что означают его слова? Что указы плохи?
Хомутов постучал ногтем по обложке папки:
– Попрошу с этого дня визировать каждый из указов. Если содержание касается МИДа, – подпись министра иностранных дел, если обороны – Бахира и так далее.
Хусеми записывал так торопливо, что его перо свистело по бумаге.
– У меня все. – Хомутов откинулся на спинку кресла, Хусеми моментальным движением подхватил папку с документами и сгинул, словно его и не бывало.
«У меня получится, – подумал Хомутов. – Только осторожнее, осторожнее. Главное, не пропускать ни слова из того, что говорят Хусеми и министры».
За окном город прострочили во всех направлениях сияющие пунктиры фонарей. Хомутов вышел из-за стола и долго стоял у окна, глядя в ночь. Президент Фархад также имел обыкновение стоять там вечерами, но Хомутов не знал об этом.
Салех не ожидал, что их хватятся так скоро. Едва они въехали на территорию отряда, как он увидел спешащего навстречу дежурного лейтенанта и успел сказать сидящему позади Бобо: «Оставайся в машине!» Офицер уже был рядом, тянулся, изображая рвение.
– Что такое?! – рявкнул Салех, нервы все еще были напряжены, и он едва владел собою.
– Вас просят к телефону! Уже третий звонок подряд!
– Кто? – спросил Салех отрывисто, хотя знал.
– Полковник Бахир.
Салех выскочил из машины, побежал к зданию штаба, дежурный тенью следовал за ним.
– Капитан Салех у телефона.
– Ты где пропадаешь? – спросил Бахир.
Голос его был на удивление спокоен, без каких-либо интонаций, и Салех даже опешил поначалу, не зная, что докладывать. Дежурный торчал позади него, и это сбивало Салеха с толку.
– Я слушаю вас, товарищ министр, – проговорил он.
Для него каждая секунда передышки была на вес золота, он лихорадочно пытался привести мысли в порядок, но они предательски разбегались.
