Чувствовалось, что империя, подобно взбесившемуся мотору, пошла вразнос. Следуя большевистской тактике, искали знаменитое звено, чтобы враз вытянуть всю цепь. Уедут два миллиона евреев, и останутся сотни тысяч хорошо обставленных квартир (приватизация еще не снилась) с автомобилями и дачами. Запад одобрит реализацию лозунга: "Отпусти народ мой!" Но надо было стимулировать евреев оставить нажитое годами тяжелого труда. За этим дело не стало. Горбачев взял себе в официальные советники идеолога юдофобии Валентина Распутина. Партаппарату и средствам массовой информации достаточно было намека. Субсидировали "Память". На заседании пленума Союза писателей РСФСР, возглавляемого Ю.Бондаревым, уже обвиняли евреев во всех несчастиях России. Академик Углов разъезжал с лекциями, доказывая, что евреи споили русский народ. Антисемитские объединения проникали в литературные журналы и газеты, особенно в провинции. На виду у всех замаршировали поклонники Гитлера. Несмотря на многочисленные обращения к нему, Горбачев новоявленных фашистов не одернул. Я был в Варшаве, когда в 1988 году туда с официальным визитом прибыл Горбачев. Поляки встретили генсека веселенькой песенкой: "Михаил, Михаил! Ты построишь новый мир". Надеялись избавиться от московских объятий. По традиции официальный гость Польши возлагал венок у памятника восставшим евреям Варшавского гетто. До этого у памятника опустился на колени Папа Римский. Возложили венки канцлер Германии, вице-президент США. Не последовал этой традиции лишь Горбачев.
Даже главный антисионист Давид Драгунский, побывав на собрании неофашистов в Ленинграде, выступил с протестом в "Известиях". Говорили, что готовится всесоюзный погром, в некоторых городах уже составляли списки евреев и собирали их адреса. Пошли слухи, что назначена дата погрома. В тот день евреи закрылись в своих домах, боялись появляться на улице. И хотя погром в тот день не состоялся, но гарантии безопасности не было. Еще рубль был крепок, еще не предвиделся распад СССР, а евреи уже с 1989 года штурмовали израильское представительство в Москве, хотя США быстренько прикрыли свои двери. Только для сдачи документов в Могилевский ОВИР выстроилась очередь на восемь месяцев, а пока попросили меня учить с будущими репатриантами иврит. Я приезжал после работы и занимался с ними до полуночи. Моим ученикам было от 12 до 65 лет. В короткий срок они уже читали и переводили несложный текст, а также освоили основы грамматики. Я прививал им сефардское, а не ашкеназийское произношение, чтобы они в Израиле не отличались от старожилов.
Партия предусмотрела, чтобы евреи уезжали "голенькие", как после прихода Гитлера к власти. Запрещалось брать с собой драгоценности, раритеты - только несколько сот долларов. Требовалось отказаться от пенсии, оплатить обязательный отказ от гражданства и будущий ремонт квартиры, хотя бы она была в полном порядке.
Оставаться в стране, предавшей нас, я не желал. Тяжело рвать корни, связывающие нас с этой землей, но надо. Я сел писать дяде Иосифу в Израиль - пусть вышлет вызов. С Иосифом я и раньше переписывался, поэтому навещали меня работники КГБ. Ни в чем не обвиняли, не требовали прекратить переписку, наоборот, предлагали, чтобы я им "помог". Давали понять, что им в Израиле нужны люди, знающие иврит. Я каждый раз отказывался. Доказывал, что многие годы живу в деревне, где евреев нет, все забыл и в помощники не гожусь. Никакого геройства в этом не было. Мне, беспартийному, не занимающему административной должности, отказ от сотрудничества с КГБ ничем не угрожал. Впрочем, с начала 70-х "органы" оставили меня в покое. Вероятно, в тоненьком ручейке алии у них уже были добровольные пособники.
Надо было наведаться также на могилу родственников в Полонке. До этого я был в Ляховичах и Ганцевичах. Евреев Полонки расстреляли в ближнем лесу.
Участок леса оказался сильно захламленным ветровалом и сухостоем. В подлеске поднялся сосновый молодняк, перевитый колючей ежевикой, малиной и крапивой. Нигде ни дороги, ни тропинки. Видно, в то место даже грибники не заглядывали. Наконец, я наткнулся на невысокую насыпь с поваленным замшелым деревянным заборчиком. Темно, сквозь густую листву кустарника с трудом пробивается луч света. Но сорок восемь лет назад в этом месте был редкий сосновый лес. Их гнали по деревне к расстрелу на виду у всех и убивали в такой же солнечный день, под такой же мирный шум леса, прерываемый выстрелами и предсмертным человеческим криком. Никто больше не придет почтить память этих евреев. Я взял с собой горсть земли. В тот смертный год, в последний пасхальный седер апреля 1942 года они, как всегда, повторяли: "В этом году мы здесь, а в будущем году - в Ерушалаиме". Отвезу эту горсточку земли в обетованную страну, в которую они верили, что вернутся, если не при жизни, то после воскресения из мертвых с приходом Машиаха.