- Я ваш племянник.
Наступила долгая немая сцена. Оказывается, дядя, увидев через окно молодого человека, заподозрил во мне студента, не сдавшего экзамен (дядя работал на кафедре физики).
- Меня нет дома, - сказал он тете.
Но "студент" не уходил, все чего-то добивался. Его нахальное поведение и вывело дядю из себя.
Таким образом, у меня оказались близкие родственники в Минске, а через них я связался еще с одним маминым братом - Наумом, жившим с семьей в Ташкенте. Дядя Наум, не дожидаясь моей просьбы, ежемесячно высылал мне двести рублей, необходимых для продолжения учебы (стипендия в сельхозвузах была меньше, чем в других). Однако надо было еще подработать, чтобы прилично одеться.
Я работал в соседнем с академией колхозе "Шлях социализма", и мне выдавали за трудодень картошку и немного денег. Председатель колхоза, маленький горбатый еврей по фамилии Генкин, обычно сидел за большим столом, поочередно выслушивая просьбы толпившихся колхозниц (война убила почти всех мужчин). Керосиновая лампа тускло освещала его худое, носатое с большими грустными глазами лицо. Говорил он медленно, ровным тихим голосом. Родом председатель был из этого же местечка. В войну гитлеровцы убили всю его семью. Сейчас Генкин жил один в своей старой, крытой соломой хате. Как и многие одинокие пожилые евреи с подобной судьбой, он весь отдался работе, считая основной целью оставшихся лет жизни помочь своим нееврейским землякам. Генкину удалось организовать уборку луга и заготовить сено для личного скота колхозников. Загвоздка получилась с привозкой сена вдовам красноармейцев.
На правах опытного крестьянина-единоличника я взялся за эту работу. Ежедневно после занятий делал один рейс с сеном. Запрягал я в повозку пару лошадей и брал с собой в помощники подростка. Погода стала портиться, ветер мешал укладке сена, иногда в пути захватывал нас моросящий дождь или мокрый снег. Один раз, когда мы проезжали в потемках дряхлый мост, колесо угодило в дыру. Пришлось сено разгрузить, вытянуть воз и заново загрузить. Зато после окончания работы меня угощали сытным ужином. К этому времени в общежитии уже все спали, а мне надо было через считанные часы вставать на занятия.
Улучшить свое финансовое положение можно было также, получив повышенную стипендию. Необходимо было очередную экзаменационную сессию сдать только на одни пятерки. За все время учебы у меня в зачетке не было ни одной четверки, сплошные "отлично". Этот своеобразный рекорд тоже дался немалым трудом.
1948 год оказался богатым на нерядовые события. Первый день нового года вошел в историю как день отмены продуктовых карточек. Прямо не верилось, что можно вволю наесться хлеба. Зимние каникулы я провел в Минске. Как-то дядя сообщил, что в городе убили еврейского артиста. Подозрение пало на бывших полицаев, уже сняли с работы начальника городской милиции. Фамилию Михоэлс я слышал впервые. В "Известиях" появился некролог с малюсенькой фотографией. Оказывается, погибший - большая шишка, народный артист СССР. Разве я мог предугадать, какие события еще развернутся вокруг этого имени?
Величайшим событием того года я считал провозглашение независимости еврейского государства. Пусть на карте Израиль маленький и лоскутный, но если бы это случилось на десять лет раньше, это государство стало бы участником антигитлеровской коалиции со своей национальной армией, и гитлеровцы не пошли бы на искореняющий геноцид европейского еврейства. Ведь кроме евреев только цыгане, за которых тоже некому было заступиться, оказались в таком положении.
Дядя Макс переписывался со своим старшим братом Михаилом. С помощью американского дяди я связался с дедушкой, бабушкой и Иосифом в Израиле.
После окончания академии меня направили в совхоз "Виноградный" Пружанского района. Вокруг болота, до боли знакомые с детства. Но глухая местность меня не тяготила. Окружающие относились ко мне благосклонно. Казалось, моя национальность никого не интересует и все принимают меня за своего.
