Сиро задним ходом подогнал автомобиль с откидным верхом к лестнице. Нина купила его, как только приехала на виллу, и собиралась продать, выручив хоть какие-то деньги, при отъезде из Италии. Она села за руль, медленно поехала по узкой подъездной дорожке, миновала железные ворота и по серпантину сельской дороги добралась до шоссе, которое вело во Флоренцию. Включила свет, чтобы посмотреть, который час, убедилась, что времени у нее предостаточно, и неторопливо покатила дальше. Если по-честному, то ехать ей не хотелось. Она предпочла бы пообедать в одиночестве, на террасе виллы. Поела бы еще при дневном свете, а после обеда сидела, пока ее не окутал бы бархат ночи. Мэри чувствовала, что такое наслаждение не могло ей приесться. В эти моменты она ощущала удивительную умиротворенность, не полное отсутствие мыслей и желаний, в чем было что-то летаргическое, но умиротворенность активную, восторженную, когда все чувства обострены, а мозг на пике активности. Может, такая реакция обусловливалась тосканским воздухом, но любые физические ощущения несли в себе что-то возвышенное. Примерно так же действовала на нее и музыка Моцарта, такая мелодичная и веселая, с глубинными нотками меланхолии, наполнявшая такой удовлетворенностью, что плоть больше не могла удерживать душу. На несколько божественных минут человек исторгал из себя вульгарность и суету жизни и восхищался ее совершенной красотой.
– Какая же я дура, – воскликнула Мэри. – Мне следовало отказаться от обеда, как только позвонил Эдгар.
Но, разумеется, так поступить она не могла. И тем не менее с радостью провела бы этот вечер одна, чтобы хорошенько все обдумать. Хотя намерения Эдгара давно не составляли для нее тайны, до этого дня у нее не было уверенности, что он все-таки решится их озвучить, а пока он не облек мысли в слова, она не считала необходимым принимать решение по своему ответу. Могла тянуть с этим до того самого момента, как услышала бы вопрос. Что ж, вопрос прозвучал, а она пребывала в той же нерешительности, что и прежде. Но тут она въехала в город, где множество людей шли по мостовой, то и дело встречались мотоциклисты, вот ей и пришлось полностью сосредоточиться на дороге.
Добравшись до ресторана, Мэри обнаружила, что приехала последней. Принцесса Сан-Фердинандо, американка по рождению, пожилая женщина с седыми, завитыми волосами и властными манерами, прожила в Италии сорок лет, не испытывая ни малейшего желания вернуться на родину. Ее муж, римский принц, уже двадцать пять лет, как умер, а оба сына служили в итальянской армии. Богатством она похвалиться не могла, зато славилась острым язычком и широтой характера. Красавицей никогда не была, и теперь, стройная, с красивыми глазами и решительным лицом, выглядела, вероятно, даже лучше, чем в молодости. Ходили слухи, что она частенько изменяла принцу, но это нисколько не отразилось на ее высоком положении в обществе. Она знала всех, кого хотела знать, и все почитали за честь знать ее. В этот вечер за столом сидела путешествующая пара из Англии, полковник Трейл и леди Грейс, россыпь итальянцев и молодой англичанин Роули Флинт. За время пребывания во Флоренции Мэри видела его не раз и не два. Он всячески оказывал ей знаки внимания.
– Сразу скажу, что я всего лишь замена, – улыбнулся он, пожимая Мэри руку.
– Он меня просто спас, – вмешалась принцесса. – Я обратилась к нему после того, как сэр Эдгар позвонил и сказал, что должен ехать в Канны, и он отказался от другого приглашения, чтобы приехать ко мне.
– Вы прекрасно знаете, принцесса, чтобы приехать к вам, я отказался бы от любого приглашения.
Принцесса сухо улыбнулась.
– Полагаю, мне следует уточнить, что мое приглашение он принял, лишь выяснив, кто еще будет сидеть за столом.
– Я польщена, что он счел нас достойной компанией, – ответила Мэри.
Принцесса одарила Роули одним из своих спокойно-улыбчивых взглядов, сочетавших снисходительность старой распутницы, которая и не забыла свое шальное прошлое, и не раскаялась в нем, и практичность женщины, знающей этот мир как свои пять пальцев и пришедшей к выводу, что все мы, какие есть, не лучше, но и не хуже.
– Ты – ужасный плут, Роули, и недостаточно красив для того, чтобы тебе это прощать, но мы тебя любим.
