– Ага-ага. Кондратьев чудом спасся и бежал из лагеря после экзекуции на «отбойном» столбе. Калечил его одноглазый урод с кличкой… мм… А! Шайтан. Точно. Значит, Шайтан пытался плетью изуродовать лицо Кондратьева. Кстати, в заключении патологоанатома есть описания старых шрамов в левой части лица убитого. И застарелых повреждений костей черепа. Только… у этого палача каждый день был такой вот «кондратьев». Как он мог запомнить именно нашего?
Старый еврей с укоризной покачал головой. Молча понаблюдал за моими потугами.
И наконец помог:
– Мне, как еврею, больно об этом не то что говорить, но даже и думать. Но сколько таких, как ви выразились, «кондратьевых» могли остаться в живых после столба? Ви сами не подумали?
Меня как холодной водой окатило.
Точно.
– Думаю… немного. А скорей всего, вообще никого. Только наша будущая жертва.
– Которая всю жизнь носила на лице пометку от плетки, – добавил Хейфец, – и поэтому кто-то очень легко узнал ее. По своему же собственному автографу. А поскольку с ваших слов у самого предполагаемого убийцы тоже не хватало одного глаза, ко всему прочему он решил, что и сам узнан. Садисты, юноша, большей частью трусливы. Вот он и принял меры, как и привык делать раньше. Кардинально.
– Странно. Ведь то, что вы говорите, очевидно. Почему я раньше даже и не подумал в этом направлении?
– Потому что ви добрый и светлый мальчик, воспитанный в сытой стране, в благополучной семье, среди таких же, как ви, добрых и светлых людей. Вам просто не хотелось лишний раз пускать этот мрак вовнутрь себя. Вам не разрешала делать это ваша добрая и светлая голова – больно думать о том, что люди бывают страшнее самого злобного и жестокого животного. Вам очень хочется, чтобы все вокруг вас были такими же добрыми и…
– Я понял-понял. Светлыми. Хватит. Дошло уже…
Завел шарманку. Каким же он бывает занудой!
А чего я психую-то?
А! Просто меня все-таки заставили думать о… не очень добром и совершенно не светлом. Прав старый еврей, тысячу раз прав.
– Ви поняли, мой юный друг, кого вам надо искать?
– Теперь уж трудно не понять, – беспомощно огрызнулся я.
Все просто.
Урода нам нужно искать. Одноглазого человекообразного урода.
Которого условно так и будем называть…
Шайтаном.
– Витя! Ты стал воровать?
Блин. Вот откуда берется этот кошмарный мусор юношеского максимализма в мозгах взрослой тридцатилетней женщины?
Ну да, не буду спорить, симпатичный блокнотик, миниатюрный, с твердой лакированной обложкой и малюсенькой шариковой ручкой, вставляющейся в особые петельки у переплета. Ирина подарила. Точнее… вынуждена была подарить, когда кое-что проспорила.
Только почему же сразу «воровать»?
– У кого ты украл ЭТУ ВЕЩЬ?
Может быть, психануть и обидеться?
А что, имею право. Разве я давал когда-нибудь повод для этаких подозрений? Меня за руку ловили? Не слабо так, «украл»! Не хватает только одиозного «highly likely» в стиле лживых британцев – «весьма вероятно» и… в принципе, доказательств уже и не нужно особо…
Сейчас вот как закачу благородную истерику, засучу ножками да замашу ручками. Будете знать! Только ведь напрасными будут усилия – маму не переделать. У нее железный и проверенный жизнью принцип «всегда быть готовой к самому что ни на есть худшему». Все предположения, прогнозы и догадки от максимального минуса.
А что может быть хуже сына-вора?
– Почему это сразу же «украл»? Подарили…
«Не верблюд я, поверьте!» – примерно так это звучит.
Где, черт побери, набившая оскомину презумпция невиновности? Где мои права на честное и непредвзятое судилище? Как же тошно, когда ты реально прав, а в силу независящих от тебя обстоятельств приходится тухло и позорно оправдываться. Заведомо проигрышная позиция. Игра в одни ворота. При отсутствии вторых…
– Кто это у тебя такие подарки кому попало раздаривает?
«Кому попало»! Складывается у меня такое впечатление, джентльмены, что нас тут реально обидеть хотят.
Я вздохнул и взял себя в руки.
– Мама! Ну чего особенного в этом блокнотике? Обыкновенная канцелярщина. Тупая причем. В нем вообще писать неудобно, смотри, бумага глянцевая и шарик в ручке проскальзывает вечно…
Прибью эту Ирину! Джульетта хренова.
«Спорим, что Саныч меня в жизни никогда в кино не пригласит». И этот, Ромео недоделанный! Пока я ему не соорудил… банальную подставу, так храбрости и не набрался. И это – боевой опер!
– Что ты мне голову морочишь? Быстро говори, где ты эту дрянь заграничную взял?
А! Вон оно что!
Так это же происки проклятого буржуинства!
Мама хоть и не член партии, но комсомолкой в свое время была более чем активной. Комсомолка, отличница, спортсменка – с нее писали. Но пасаран! Не пройдут никуда эти мерзавцы! И пускай даже не думают протягивать свои вражьи щупальца к беззащитному ребенку! На лету поотгрызаем.
