– Этот блокнотик, мама, не заграничный, – стал терпеливо я лепить собственное алиби. – Этот блокнотик белорусского производства: гляди, на последней страничке напечатано «Гомельдрев». Гомель – это где? Правильно! В СССР. А подарила мне его Ирина, в смысле Ирина Александровна. Та, которая из Дворца пионеров. Тренер по художественной гимнастике. Помнишь?
– За какие такие заслуги подарила? – Мамин напор постепенно слабел, но… «отсутствие у вас судимости – не ваша заслуга, а наша недоработка». – И что-то я таких сувениров в «Союзпечати» не видала. Откуда он у Ирины Александровны?
А и действительно, откуда он у нее? А не шпионка ли она часом? Белорусская…
– А это ей в КГБ вручили, – как ни в чем не бывало заявил я с серьезным выражением лица. – В качестве поощрения. За своевременный и добросовестный «стук» на всех неблагонадежных юных спортсменок из ее секции. Художественная гимнастика, знаешь ли, дело такое. Гибкое. А враг не дремлет…
– Хватит! Хватит языком своим дурным ляпать… куда ни попадя, – грозным полушепотом зачастила мама. – Ты не вздумай это… шуточки свои где-нибудь еще… пошутить. Не дай бог! Совсем голова, что ли, не варит? Это все «Фантомасы» ваши! Да Фанфаны эти… с тюльпанами. Кто вообще такие фильмы у нас в стране разрешает? Черт знает что. С цепи посрывались с этим вашим кино заграничным!
Сказать, что моя мама «совок», – это вообще ничего не сказать.
Она – «совкоэкскаватор». «Совкобульдозер» и «совкосамосвал» в одном обличье. Причем не какой-нибудь обыкновенный самосвал, а… карьерный. БелАЗ стодесятитонный.
Но я этот «суперсовок» люблю.
Люблю, несмотря на всю его «ультрасовковость». А может быть, и благодаря этому. Впрочем, это совершенно разные категории. Любят не за что-то, любят просто так. Не за достоинства, как правило, а именно за недостатки.
И, если честно, мамину «совковость» я за недостаток даже и не считаю. Если бы все мамаши Союза хоть граммулькой были похожи на мою маму, коррупции в девяностых и позже в нашей стране не было бы напрочь. Да что там, развала не произошло бы, потому что не разрешила бы очередная «совковская» мать нашему государственному лидеру плясать под дудку ненавистного и коварного Запада. Такая, как у меня, мама это дело расшифровала бы в два счета! И пару затрещин заблудшему сыночку, да по меченой лысине. О доме, мол, думать надо, в смысле о своем собственном государстве, а не как понравиться очередной раз высокомерным буржуинам из-за океана.
– Я так тебя люблю, мама! – вырвалось у меня. – Ты просто не представляешь, какая ты хорошая.
И обниматься… хотя в нашей семье это особо и не принято. Поэтому мама в шоке. И дар речи куда-то потерян – аж на долгие десять секунд, за которые основная тема разборок странным образом испаряется.
– Ну ладно, ладно. Что за телячьи нежности? – Мама просто изнемогает от неловкости. – Ну, хватит. Подарила так подарила. В школу этот блокнот не носи, пусть дома лежит.
– А как ты его заметила? – неожиданно пришло мне в голову. – Ты в ранце моем, что ли, копалась?
– А почему это мать не может заглянуть в портфель своего сына? Что там за секреты?
Резонно.
Как-то даже язык не поворачивается возразить. Ежели, скажем, загнуть сейчас про свободу индивидуальности и неприкасаемость личного пространства, так это – что марсианину про креветок втирать.
– Ладно, проехали. Слушай, мам, а тебе в детстве в школе про крымских партизан что-нибудь рассказывали? Не помнишь?
– А тебе зачем?
– Да просто… соревнование у нас в классе – кто больше про войну узнает.
– Хорошее соревнование. А ты в библиотеку…
– Да был я уже там. Там все были. И все одинаково про одно и то же лепят. Мне интересно, что у вас было, всего через семь лет после Победы.
Мама задумалась.
– Ты знаешь, а ведь много чего рассказывали. И участники войны были у нас на уроках, и партизаны бывшие, и подпольщики. Только… давно это было. Уже и не вспомнить…
– Ну, мама! Вспомни.
– Господи! Да что ты пристал? Двадцать лет уже прошло.
– А самих выступающих не помнишь? Может быть, особенное что-то…
– Ну, разве что…
– Ну-ну!
– Не «нукай» на мать!
– Угу. Без «ну». Так… «разве что»…
– Разве что запомнилось одно: приходил к нам на урок мужества один бывший подпольщик, рассказывал, как готовили и проводили диверсии против фашистов, как спасали товарищей из гестапо, как наши войска встречали.
– Ну… в смысле… и…
– И… почему я его запомнила – жил он рядом с нами, на Куликах. Я его девчонкой много раз видела около пивной. И еще – сильно пострадал он на войне, вернее, у немцев в тюрьме. Руки у него не было, протез вместо нее, лицо сильно изуродовано. Хоть и носил он бороду, все равно было видно. Губы порваны, зубы все железные, своих после фашистов и не осталось вовсе.
– А как звали его, не запомнила?
– Нет, конечно. Да таких много в то время было. После войны. Тот инвалид просто к нам на урок приходил, ты спросил, я и вспомнила.
– Слушай, а глаза у него целые? В смысле – выбитых не было?
– Глаза? Вроде на месте. Хотя если вставной – я девчонкой могла и не разглядеть. Звери эти фашисты!
