Внизу под ногами – внутренний дворик здания с декоративным бассейном и шикарной ротондой. За ней набережная, которую лениво облизывают тяжелые свинцово-серые волны, изредка заливая блестящий бетон пенящейся морской водой.
Редкие прохожие легко уворачиваются от этой неприятности, демонстративно игнорируя опасность промочить ноги. И это еще не штормит толком!
– Мальчик. Мальчик! – Из приемной выглянула озабоченная секретарь. – Зайди, пожалуйста. Тебя ждут.
Черт! Непунктуально с моей стороны. Минут восемь, наверное, прошло. Залюбовался, понимаешь. Опаздывать изволим, самый перспективный кружкочлен?
Нехорошо.
Я натянул на лицо выражение добросовестного кретина-активиста, помешанного на сборе металлолома, и толкнул перед собой тяжеленную створку двери.
И… кретином притворяться оказалось совершенно несложно.
Потому что в кабинете кроме Сергея Владимировича и директора Дворца пионеров, женщины мне хорошо знакомой, оказался еще один мой недавний знакомец – тот самый скунс и зануда, которого я не далее как час назад подстрелил куском снежных ошметков на входе в Комсомольский парк.
И он меня, разумеется, узнал тоже.
Помолчал, разглядывая мои бренные останки, потом строго глянул на Шефа и проскрипел сварливо:
– И это, вы говорите, самый дисциплинированный член кружка?
Член кружка?
Нет, блин, кружок твоего…
В целом не так страшен оказался черт.
Характер, конечно, у него еще тот, но все компенсировалось гигантским набором знаний о прошедшей войне. Сергей свет Михайлович владел уникальнейшей информацией о событиях, бо́льшая часть которых проходила у него на глазах. Или при его непосредственном участии.
Перспективы его раскрутки были так многообещающи, что у меня почему-то напрочь вылетело из головы грозное предупреждение Дианы о том, что пора бы в некоторых изысканиях кое-кому остановиться, пока не поздно.
А, семь бед – один ответ.
– А Шайтана, Шайтана вы знали, Сергей Михайлович?
Надо сказать, что товарищ Полищук некоторое время назад был резко против моего не то чтобы участия – присутствия в отделе во время обсуждений хода расследования. Но слово за слово – и старый партизан-партиец постепенно оттаял. Уж больно интересные я задавал вопросы.
– Шайтана? – Дед прищурился, внимательно разглядывая меня сквозь темные стекла. – В материалах суда нашел это прозвище?
– Ну да, – заерзал я от нетерпения, – показания выживших очевидцев.
Вредный старик многозначительно помолчал, свысока поглядывая в мою сторону.
Мы сидели вдвоем в небольшом кабинете на третьем этаже Дворца пионеров. Здесь было хозяйство детской театральной студии, худрук которой активно контактировал с культпропотделом горкома. Короче, свой был человек.
Окна помещения выходили на северо-западную сторону, и через них отлично просматривался Константиновский равелин на траверзе Ахтиарской бухты. Красивый вид, но… разве сейчас до красот?
– Додумались тоже, сопляков к расследованию допускать, – прервал наконец молчание куратор. – Что творится? Не понимаю. М-да, ну… начальству виднее. Так что, начинающий разведчик, ты полагаешь, это Шайтан совершил групповое убийство в деревне?
– Есть такая версия.
Дед вздохнул.
– Версия, он говорит. А ты обратил внимание, юный Гагарин, что в протоколах судов над предателями нет моих показаний о Шайтане, хотя я действительно его знал?
«И юный… октябрь впереди»!
Здесь надо уточнить, что «юный Гагарин» – это я.
Так Пятый решил. После того как дедушка Полищук в кабинете директора Дворца пионеров в его присутствии минут двадцать козлил неведомого «Витю Гагарина», указывая время от времени корявым пальцем в мою сторону.
Сначала начальник ничего не понял, а сообразив, в чем дело, решил не поправлять уважаемого человека из вежливости. А потом его вдруг осенило, что не стоит вообще светить мою настоящую фамилию перед дотошными партработниками. Коли уж так пошло. Вот я и остался… Гагариным.
– Обратил внимание, – сказал я, – но подумал, что, может, вы Шайтана и не знали.
– Не знал? – скривился досадливо дед. – Ох уж эти малолетки. Главного палача лагеря? Да еще и в самом конце, когда он вообще человеческий вид потерял уже от своих зверств?
Полищук снял свои огромные очки и вдруг ногтем указательного пальца звонко постучал себя по левому глазу. Я почувствовал, что начинаю краснеть. Вот почему старик показался мне косоглазым! Глазной протез.
– Это он… сделал?
– Кто же еще?
Дед протер линзы суконкой и вновь водрузил очки на нос. Потом порывисто встал и подошел к окну. Видно было, как за стеклом ветер гоняет по небосклону изорванные в клочья темные тучки. Даже, если точнее, остатки туч, потому что небо быстро очищалось и наливалось не по-зимнему сочной синевой.
– Только напрасно его ищут, – неожиданно прервал молчание старик. – Нет его. Убили.
– Как? – вырвалось у меня. – В смысле когда его убили? И кто?
– Кто убил? – усмехнулся Полищук, повернувшись к окну спиной. – Да я и убил. В апреле сорок четвертого. Как раз за два дня до прихода наших.
Повисла тяжелая пауза.
– Что же ты не спрашиваешь, как я это сделал?
А смысл?
