– Ну, поеду я к тебе в город, стану сказочником, а ты на следующий день нового Леонида приведешь – а меня куда?
– Да хватит места. У нас же две комнаты.
Егор хмыкнул:
– Как же – хоромы!..
– В тесноте не в обиде.
– Да и погоди ты, погоди. Не забегай вперед, не держи аллюр. А за то время, что я буду в городе, тут, в Шкирдюках, хата моя развалится, колодец грязью заплывёт… стоит не пожить всего ничего… и прощай, хата!.. Ну, что молчишь?
– Уезжают же отцы и матери других и ничего – живут.
– Они живут, а гнездо помирает… прахом идет… ветер по полям разносит…
– Ты что, пап, собрался сто лет жить?
– Сколько отведено мне, столько и продержусь…
– Прости, не подумала, сказала…
– Слово улетело – и ладно. Не вернешь. Не поеду я, Аня. И не упрашивай. Решай свои дела сама. Сама, как говорят, кашку состряпала, сама и кушай. Да и не привыкну я к городской жизни!.. Тем более, что назревают в моей жизни перемены… Да! А сколько же лет Веронике, что она без сказок не может? Она же, поди, взрослая девка?
– Какая она взрослая? Ребенок! Без меня ни шагу!
– В семье, где женщина давит на газ, а мужчина – на тормоз, сцеплением могут стать только дети.
– Понимаю, понимаю…
– Понимай как хочешь. Я, доченька, когда один остался, и на чарку налег было, но вовремя остепенился, пришел в себя… Взял себя в руки. Выпиваю. Не без того. Но меру знаю. Научила жизнь знать меру…
Анька вдруг заметила косу, что висела на стене, поинтересовалась:
– А косу зачем в комнате держишь?
– Так это не моя.
– Понятно. Женщин все обслуживаешь? Да замучают они тебя.
– Да нет. Тут другая ситуация… Хотя и женщинам помогаю – кто ж, если не я? Как-то… ночью… или под утро уже… смерть ко мне явилась с косой… Собирайся, говорит, хватит небо коптить… Ну я и врезал ей тогда так, что она и косу забыла… чертовка!..
– Что, серьезно?
– Как видишь – жив… Курить совсем бросил. Раз и навсегда. Как отрезал.
– Вот что курить бросил – молодец, папа! – Анька достала сигарету, зажигалку; хотела закурить, однако не решилась.
– Так возьми с меня пример. За ним далеко ходить не надо.
– Ладно, подумаю… Но ты не беспокойся: я не буду воздух портить в комнате – выйду на улицу. Там, думаю, мне Бог простит…
– Бог, говоришь, простит?
– Бог. Бог… Если он есть.
– Как-то мне сон приснился… вроде бы сплю и не сплю… как живой сон… Как будто пришел к Павловне, она меня за стол усадила… Графинчик поставила с водкой… налила мне рюмку… А я долго до этого не пил… И думаю себе: а что будет, если одну рюмку выпью? Бог, думаю, простит… Выпил и потерял сознание… и вижу, будто бы душа моя от тела отделилась и летает сама собой… А тело лежит такое тяжелое, как тонну весит… И когда моя душа прилетела к Богу, Бог положил душу на ладонь и говорит: вот видишь, Егор, сколько душа твоя места занимает, а всё остальное оболочка… Он и еще что-то говорил… когда проснулся – не вспомнил… Но только я понял одно: он, Бог, мог сделать со мной всё, что угодно… что захотел бы…
Павловна возилась во дворе с полевыми цветами. Придирчиво перебрала их, затем поставила букет в вазон. Как раз в это время прибежала Окрошка.
– Дайте мёда – я отравлюсь, а колбасы – повешусь, – по ее виду можно было сразу догадаться, что она хочет сказать что-то важное. – Новость в наших Шкирдюках! Не слыхала?
– Что ещё за новость?
– А догадайся!
– УЗИ показало: будет свадьба? Да?
Окрошка плюхнулась на табуретку:
– Да ну тебя! Без Егора остаёмся.
– Как?
– А вот так. Всему когда-нибудь приходит конец…
– Не похоже, чтобы помер…
– Для нас – и умер. В город уматывает.
– Насовсем?
– А то как же!
– Не говорил… Не собирался вроде бы…
– Это в цирк можно поехать и вернуться, а он насовсем.
– Не дури, Лизка.
– Да выдь глянь, машина перед носом у тебя стоит, а ты и не видишь… и не слышишь…
Павловна подошла к калитке, кивнула:
– Ой, и правда стоит машина. Вижу. У Егоровой калитки. Кто это к нему?
– Кто-кто! Анька!
– Анька?!
– Стоит и курит. А я иду мимо. За батей, говорит, приехала. Как машина, тёть Лиза, спрашивает? Крутая, сказать нечего. И как заработала? Где?
– Ну и пусть уезжает Егор, – не сразу, потупив взгляд, проговорила Павловна. – Может, ему там, в городе, и лучше будет?
– У Аньки-то?
– Раз она прикатила, то у нее – у кого ж? У Витьки, поди, уже ни семьи, ни квартиры?..
– Не вспоминай о них… не вороши то, что болит…
Окрошка вздохнула:
– Чует мое сердце, что там, в городе, Егор долго не протянет. От скуки умрет.
– А он вещи свои принес кой-какие… В мешке вон стоят…
– Дак у него что, всего и вещей-то мешок?
– Есть и второй…
– А второй кому понесет? – заинтересованно спросила Окрошка.
– Теперь, видать, никому… – Павловна взяла мешок, поставила поближе к дверям.
Окрошка улыбнулась:
– А знаешь, Наталья… а я и рада, что он уезжает… И ни тебе, и ни мне… По справедливости… Чтобы никому не было обидно…
На это ей Павловна нервно ответила:
– А что, скажи, Егор тебе должен был, Лизка? Что?
– А тебе?
– Он сам волен выбирать… Взрослый… Не ребенок… К нему, между прочим, никто на шею не вешался…
– Нальешь сто граммов?
Павловна молча налила Окрошке. Та выпила.
– Не взяло…
Павловна налила еще стопку.
