— Я требую, чтобы министр дал ответ на поставленный вопрос,— снова прозвучал настойчивый, пронзительный голос Арнолда Джини.
— Тихо! Ставлю депутатам палаты на вид...— Наконец-то спикера можно было расслышать. В знак уважения к председательствующему премьер-министр и Гарви Уоррендер уселись на свои места, шум в разных концах зала постепенно стал стихать. Только Арнолд Джини, шатаясь на костылях, продолжал стоять, бросая вызов авторитету спикера.
— Господин председатель, министр иммиграции высказался о «человеческом отребье», я требую...
— Тихо, я попрошу депутата занять свое место.
— По порядку ведения...
— Если депутат сейчас же не сядет, я буду вынужден наказать его.
Было похоже, что Джини напрашивается на неприятности, поскольку приказы спикера, отданные стоя, непреложны и, когда спикер встает, все остальные должны ему подчиниться. К нарушителям применяются особые меры. Если Джини будет упорствовать, потребуется та или иная форма дисциплинарного воздействия.
— Я даю уважаемому депутату еще одну возможность, прежде чем наказать его,— сурово предупредил спикер.
Арнолд Джини вызывающе бросил:
— Я защищаю человеческое существо, находящееся за три тысячи миль отсюда и презрительно именуемое нашим правительством «отребье».
Хаудена вдруг осенило, что замысел происходящего очень прост: калека Джини желает разделить мученическую долю Анри Дюваля-скитальца. Это был хитрый, хотя и циничный политический маневр, которому Хауден был обязан помешать. Поднявшись, он воскликнул:
— Господин председатель, я считаю, это дело можно уладить...— Он решил от имени правительства взять назад оскорбительные слова Гарви Уоррендера, как бы тот к этому ни отнесся.
Но было поздно.
Не обращая внимания на премьер-министра, спикер твердо заявил:
— Мне выпадает неприятная обязанность наказать уважаемого депутата от Восточного Монреаля.
Взбешенный из-за проигранной партии, Джеймс Хауден уселся.
К наказанию члена парламента прибегали в редких случаях. Но когда возникала такая необходимость, дисциплинарные меры становились автоматическими и неизбежными. Авторитет спикера поддерживали все депутаты, ибо это был авторитет самого парламента, который стоил народу нескольких веков борьбы.
Премьер-министр передал коротенькую записку Стюарту Костону, лидеру парламентского большинства. В ней было два слова: «Минимальное наказание». Министр финансов ответил кивком.
Посоветовавшись с генерал-почтмейстером Голдом, сидевшим позади, Костон встал и объявил о том, что «уважаемый депутат от Восточного Монреаля наказывается изгнанием из палаты на весь срок сегодняшнего заседания».
К своему огорчению, премьер-министр заметил, что галерея для прессы опять заполнилась. Корреспонденты газет, радио и телевидения готовили материал для вечерних выпусков новостей.
Голосование по предложению Костона заняло не более двадцати минут: голоса «за» подал 131 депутат, «против»— 55. Спикер официально объявил: «Предложение принято». Палата замерла в ожидании.
Осторожно, покачиваясь на костылях, Арнолд Джини поднялся с места, проковылял шаг за шагом мимо скамей оппозиции и потащил свое искривленное тело к центральному проходу. Джеймсу Хаудену, знавшему Джини много лет, казалось, что тот еще никогда не двигался так медленно. Остановившись перед спикером, калека неуклюже склонился в жалком подобии поклона, и всем почудилось, что он вот-вот упадет. Затем, восстановив равновесие, калека повернулся и медленно двинулся к выходу, где вновь повернулся и поклонился спикеру. Когда Джини исчез за дверями, распахнутыми для него парламентским приставом, раздался дружный вздох облегчения.
Спикер спокойно продолжил:
— Слово имеет министр гражданства и иммиграции.
Гарви Уоррендер, несколько присмиревший и пристыженный, продолжил речь с того, на чем остановился. Но Джеймс Хауден знал: все, что теперь происходит, уже не имеет значения — главное событие позади. И хотя Джини был справедливо изгнан за грубое нарушение правил палаты, пресса раздует происшествие, а публика, которой нет дела до парламентских правил, поймет лишь то, что два несчастных человека — калека и бездомный скиталец — стали жертвами жестокого, деспотичного правительства.
Впервые Хауден задумался, долго ли еще его правительство может позволить себе терять популярность, которая стала падать с того времени, как Анри Дюваль появился в Канаде.
В записке Брайена Ричардсона говорилось: «Жди меня в семь».
Без пяти минут семь, когда Милли, мокрая после купания, вышла из ванной, еще ничего не было готово к приему гостя, и ей оставалось надеяться, что он опоздает.
