— Господин председатель,— начал министр иммиграции глухим басом,— как обычно, оппозиция приправила факты фантазией, напустила сентиментального тумана вокруг простой проблемы и умудрилась представить, в общем-то, нормальное делопроизводство департамента как садистский заговор против человечества.
Опять оппозиция разразилась криками протеста и требованиями лишить Уоррендера слова, зато он был встречен одобрительными возгласами и грохотом крышек со стороны правящей партии. Не обращая внимания на крики, Гарви Уоррендер горячо продолжил:
— Если бы правительство было виновно в нарушении законодательства, мы заслуживали бы укора парламента. Или если бы министерство гражданства и иммиграции допустило небрежность в исполнении своего долга, игнорируя статьи закона, утвержденного парламентом, я первый склонил бы голову и покорно принял бы ваше осуждение. Но поскольку не было ни того, ни другого, то я не принимаю ни укора, ни осуждения.
Напрасно Гарви выступает на таких повышенных тонах, подумал Хауден, не худо быть сдержаннее в парламенте. Бывают случаи, когда требуется рубить сплеча, не боясь обидеть противника, но только не сегодня — сейчас особенно нужна спокойная рассудительность. Кроме то-го, премьер-министр с тревогой отметил нотки истеричности в голосе Уоррендера, и они усиливались по мере того, как Уоррендер продолжал свою речь:
— Что за нелепые обвинения в бесчестье и бессердечии выдвинул против правительства лидер оппозиции? В чем они заключаются? В том, что правительство не нарушило закон? В том, что министерство гражданства и иммиграции действовало точно в соответствии с нормами, не уклоняясь ни на йоту от существующего законодательства?
Вот здесь все в порядке — это именно то, что нужно было сказать. Беспокоит только, что Гарви говорит это слишком горячо.
— Лидер оппозиции обрисовал нам человека по имени Анри Дюваль чуть ли не ангелом. Но давайте на миг отвлечемся от вопроса, следует ли нам брать на себя бремя, которое никто на себя не взвалил, следует ли нам открывать двери для всякого человеческого отребья, прибывающего к нам из-за моря...
Рев протеста, разразившийся в зале заседаний палаты общин, превзошел все, что творилось до сих пор. Нет, решил Хауден, Гарви Уоррендер слишком зарвался — даже депутаты на правительственных скамьях были шокированы, лишь немногие из них неохотно ответили на шумные протесты оппозиции. С места встал Бонар Диц.
— Господин председатель, по порядку ведения... я заявляю протест...— Его поддержал новый взрыв негодующих выкриков.
Среди полного гвалта Гарви Уоррендер продолжал гнуть свое:
— Я повторяю: давайте отбросим шелуху сентиментальности и обратимся к требованиям закона. А закон был строго соблюден нами...— Его слова потонули в нарастающем шуме, среди которого выделялся чей-то голос:
— Господин председатель, пусть министр иммиграции объяснит, что он подразумевает под человеческим отребьем?
С беспокойством Хауден узнал того, кто задал вопрос,— это был Арнолд Джини, член оппозиционной фракции, депутат от одного из самых бедных районов Монреаля.
Арнолд Джини был примечателен в двух отношениях: он был калекой с частично парализованным и искривленным телом, пяти футов ростом. Его лицо было настолько безобразным и неправильным, что казалось, сама природа специально постаралась произвести на свет образец человеческого уродства. И все же вопреки своим внешним данным он проделал замечательную карьеру парламентария, приобретя репутацию защитника угнетенных и борца за справедливость. Лично Хауден испытывал к нему крайнюю неприязнь, считая его пустозвоном, бесстыдно спекулирующим на собственном уродстве. Однако Хауден хорошо понимал, что калека всегда вызывает сочувствие у народа, и поэтому остерегался ввязываться с ним в пререкания.
Джини снова повторил свой вопрос:
— Пусть министр объяснит смысл слов: «человеческое отребье». Кого он имеет в виду?
Мускулы на лице Уоррендера нервно дернулись. Ответ, который сейчас получит Джини, было нетрудно предугадать: «Кому, как не вам, знать в точности смысл этих слов». Такому ответу нужно было во что бы то ни стало помешать, Хауден вскочил на ноги и закричал, перекрывая шум:
— Уважаемый депутат от Восточного Монреаля делает упор на словах, в которые, как я уверен, мой коллега не хотел вложить никакого оскорбительного смысла!
— Тогда пусть так и скажет! — крикнул Джини, неуклюже поднимаясь с места на костылях. Вокруг него раздались одобрительные крики и требования: «Пусть он возьмет свои слова обратно!»
— Тихо! Я требую тишины! — Голос спикера едва пробивался сквозь шум.
— Я не откажусь от своих слов! — выкрикнул Гарви Уоррендер, набычившись и покраснев.— Слышите — ни от единого слова!
Новый взрыв негодования, снова спикер потребовал тишины, но напрасно: шум не стихал. Довольно редкий случай, подумалось Хаудену, такая перепалка, какая случилась здесь сегодня, бывает лишь при возникновении кардинальных разногласий между партиями либо при обсуждении проблем, связанных с правами человека.
