— Найдешь.
Киселев вернулся на службу — его ухода, похоже, никто и не заметил, не торопясь закончил свои дела, в каком-то полусне, полуреальности. Временами чудился за спиной чей-то шепот, как будто все узнали о его открытии и теперь обсуждали эту новость. Но сделал он в тот день даже больше обычного, спокойно, размеренно собрал со стола входящие и исходящие, запер в ящик. Теперь поверхность стола была ровной и пустой, лишь отрывной календарь на подставке да несколько карандашей в пластмассовом стаканчике. Так же пусто было в душе Киселева.
Между ними теперь лежала целая пропасть, только со стороны она была незаметна, они так прелестно выглядели вместе, когда выезжали за город или возвращались, то на их машину оглядывались прохожие. Все началось с тоненькой трещины, которая тянулась, почти пропадая иногда, с далекого первого дня… Теперь, оглядываясь назад, Киселев как бы снова увидел себя. Он долго не делал ей предложение, хотя понимал, что все равно когда-нибудь придется увлечься, боялся потерять ясность восприятия. Всегда недоговаривал, оставляя возможность отступить, превратив все в шутку. Но потом была ночь на озере, заброшенная избушка, луна светила сквозь пыльные оконца, в дверь натянуло дым костерка, он развел его возле порога, а в ее глазах была отчаянная решимость. Он, не чувствуя рук, протянул их к ней. Через некоторое время под гулкие удары сердца пришел в себя. Что-то нарушилось в его четком мире. Посмотрел на Люсю. Она, не повернув головы, сказала спокойно: «Закрой дверь. Холодно…»
На улице он попал в людской поток, широкий и плотный, как после футбольного матча. Киселев всегда ощущал свою незначительность в общей массе и старался выскользнуть, повернуть на тихую боковую улицу или втиснуться в переполненный троллейбус. Звуки шагов, разговоры, смех, незнакомые лица угнетали его. Но в этот раз он шел вместе со всеми, вместе со всеми останавливался на перекрестках, пережидая поток машин, плечами, спиной чувствуя возле себя чужие плечи, чужое дыхание. И в какой-то момент больно кольнула зависть к этим людям, которым можно возвращаться домой.
Он остановил машину возле обочины, заглушил мотор. Раннее утро было тихим, солнечным, шорох дворниковой метлы разносился на весь квартал. Виктор вылез из кабины, постоял немного, словно приходя в себя от гудения двигателя. Потом легко перемахнул низенький заборчик больничного садика. Стряхивая с кустов светлые капли ночного дождя, подкрался к окну, тихо позвал:
— Оля, Оля.
Больница спала. Лишь где-то в глубине здания угадывалось движение, приглушенные голоса. Виктор перевел дыхание, постучал в оконную раму.
Почти неделю он не заезжал к жене с сыном и теперь чувствовал некоторую неловкость — заявился рано, еще семи не было.
— Оля, это я.
На первом этаже отодвинулась занавеска. Растворилось окно.
— Тихо ты. Всех поднимешь, — хрипло сказала жена и улыбнулась. Чуть опухшее спросонья лицо ее было бледным в свете шалого июньского солнца, волосы растрепаны, все морщинки видны. Он на секунду представил себя там, в палате, среди белых стен и запаха лекарств, и Юрку, худенького, вымотанного долгой хворью.
— Как вы там? Как Юрка?
— Лучше стало. Температура нормальная, спит хорошо. Обещали выписать.
— А ты?
— Надоело до смерти. Домой хочу. — Она помолчала, посмотрела на Виктора. — А ты что долго не показывался? Опять с дружками связался?.. Эх, Витя, Витя…
— Ну, брось. Дома сидел, футбол по телевизору показывали.
— Так уж я поверила. Куда сегодня едешь?
В тополиной листве галдели воробьи, на желтой больничной стене плясали тени.
— После обеда вернусь, — Виктор помялся, торопливо добавил: — Мне пора. Грузчики ворчать будут.
— Езжай. Я Юрке скажу, что заедешь вечером. Он все в окно смотрит, твою машину ждет.
Оля улыбнулась, но улыбка получилась грустная. От Виктора опять попахивало вином.
— Поеду я.
— Счастливо, Витя.
Мокрый асфальт блестел, как зеркало. Виктор прищурил свои черные калмыцкие глаза и включил зажигание.
Город проснулся. Улицы наполнялись движением, переполненные трамваи тяжело останавливались возле заводских проходных, быстро пустели, налегке двигались дальше. На людных улицах приходилось поминутно притормаживать, Виктор вел машину осторожно и, лишь выехав на шоссе, вздохнул свободней, прибавил газу.
Серая полоса бетонки вытянулась до самого горизонта. Низенькие дома пригорода прятались в густой зелени, подальше от потока машин.
Виктор достал сигарету, закурил. После вчерашнего еще побаливала голова. Брошу к черту, хватит. Вспомнил грязную посуду на столе, окурки в тарелках. Не убрал даже. Пораньше приеду, наведу порядок. Потом поднял голову. Над ветровым стеклом висела фотография Натальи Фатеевой. Киноактриса улыбалась. Виктор подмигнул ей, как давнишней знакомой. Все будет хорошо. Тип-топ.
Через несколько километров Виктор сбавил скорость, и машина, скрипнув тормозами, остановилась возле широко распахнутых ворот базы. Воздух здесь пах густым разнотравьем березового леса.
