— Первый и второй взводы, устраивайтесь тут надолго, — распоряжался Кравцов. — Ну уж на месяц точно оставаться нужно рассчитывать. Я буду с вами. Третий и четвёртый взводы уходят к Ларсу послезавтра под командованием штабс-капитана Копорского. Там для них и будет постоянное место базирования.
Селение было небольшим, и сюда уже встала на постой сотня казаков. Свободного места для квартирования у местных было мало, поэтому разбили лагерь в глубокой лощине у подножия горы. Здесь не так задувало, и совсем рядом была вода из чистого ручья. Забота была одна: в этих местах частенько шалили горцы, из-за чего приходилось выставлять для охраны лагеря сильные караулы.
— Сами местные этих абреков и предупреждают, — сидя у костра, рассказывал Кошелев. — Я ведь уже четвёртый раз по этому ущелью проходить буду, наслушался от казаков, что здесь дорогу охраняют, всякого. Днём он, значит, мирно овец пасёт, а ночью кармультук свой из тайного места достанет и пулю в тебя всадит. Так что глаз да глаз нужо-он, братцы, за местными. Мы ещё не успели тут лагерь разбить, а в горах вокруг все уже знают, сколько в селение урусов зашло и как они сами держатся. Если беспечные или малыми силами идут, тогда жди нападения.
— Это точно, — подтвердил сидевший рядом с ветераном Чанов. — Потому как мы для них здесь все чужие. Не привыкли они ещё в этих горах к новой власти. Испокон веков ведь по этому пути чужаков били и грабили. У них, как рассказывают, селение даже, которое мы перед Большим перевалом проходили, эдак по-особому называется, как уж его там, дай Бог памяти… Пасанаури, вот. С грузинского переводится как «место, где дают цену». Там раньше невольничий рынок был, и горцы веками продавали на нём своих пленников. А чем же ещё им тут торговать? Земли хорошей нет, ремёсла не больно-то в горном крае развиты. Овец только если разводить? Так им это скучно. А тут вон чужаки по его землям идут. Вот и нападают, если чувствуют их слабость.
— Так что берегите себя и своих товарищей, братцы, — подвёл итог Тимофей. — Один только ваш мушкет с лядункой для горцев уже целое состояние, а у вас ещё при себе и сабля с амуницией, а на строевом коне сбруя и вьюки приторочены. За такое добро запросто и на риск могут пойти. Я тут, в этом ущелье, первую кровь пролил. — И, вспомнив былое, тяжело вздохнул.
Переступали и всхрапывали пасшиеся у ручья кони, где-то кричала ночная птица, а закутавшийся в бурку Тимофей сидел у костра и глядел в огонь. Пять лет назад он ехал по этой же дороге из Моздока в Тифлис. И где-то в этих местах, также после Дарьяльского ущелья, не мог тогда заснуть, переживая первую смерть товарища и смерть того человека, которого сам убил. Сколько их будет потом, смертей своих и чужих, за эти пять лет непрерывной войны. Но эти, в горном ущелье, были первыми.
— Иваныч, ты чего не спишь? Ложись, поздно уже, — проговорил вынырнувший из темноты Еланкин. — Ты не волнуйся, мы тут хорошо округу караулим. Из каждого отделения по человеку вокруг ходит.
— Да я и не волнуюсь, Коля, — заверил с улыбкой Тимофей. — Всё-всё, ложусь. — И, подкинув в костёр пару толстых обрубков веток, откинулся на полог. А перед глазами опять всплыла давняя картина на берегу Терека. Бьющийся в агонии Прошка, два заросших чёрными бородами горца, ярко-красная кровь на камнях, на кинжале и зрачок дула ружья, смотрящий ему, Тимофею, казалось, прямо в сердце.
Терек ревел, стараясь свернуть, вырвать, скинуть те огромные каменные валуны, что лежат на его пути, но они были слишком большие для него, эти огромные осколки скал, и вокруг них, окатывая берега, летел сноп брызг.
— Ох как шумит, — обратил внимание, качая головой, ехавший рядом с Тимофеем Кошелев. — Так и кажется, что сейчас волна на дорожку вылетит и всех смоет.
— Весна, вот и вода большая с того, — заметил Блохин и щёлкнул крышкой штуцерного замка. — Как бы порох не засырел. Вон как у того валуна всего окатило.
— А ты, Лёнька, побольше вощёнкой его подматывай. — Чанов показал обёрнутый материей казённик мушкета. — Я аж тремя свой обернул и четвёртой даже само дуло.
— А ежели вдруг нападение? — оглядывая горные склоны, поинтересовался у него Кошелев. — Что, так и будешь из своего завёртыша палить? Ведь опешишь в суматохе.
— Кто опешит, я опешу?! — воскликнул возмущённо Иван. — Федот Васильевич, да я сто раз уж в таких переделках бывал! И чего, опешил хоть раз?!
— Ну, Ванюш, и на старуху ведь бывает проруха, — хохотнув, подметил Лёнька.
— Да идите вы все, пересмешники! — Тот махнул рукой и подстегнул коня.
— Вот тут, на развалинах старинной крепости, и будет полурота егерей стоять. — Гончаров кивнул на возвышающуюся скалу с руинами древней башни и стен. — Хорошее место, чтобы на прицеле все окрестности держать. Даже и полусотню хороших стрелков отсюда большим войском не больно сковырнёшь.
— Не позавидую я зелёным, — заявил Блохин. — Сыро, вечный ветер на скале… бр-р… уж лучше как мы: прошлись, колонну сопроводили — и к лагерному костру в лощину. Красота.
