На запад, с жирафами! полностью

А потом прицеп исчез. Я вновь оказался в постели, и мне опять приснилась Рыжик — пожилая, в маленьком красном доме с посылкой, в которой оказался жираф.

И тут я понял, что это вовсе не Рыжик.

А ты.

Я подскочил на кровати, мгновенно проснувшись, и в сознании моем сон довершился финальной картинкой: как я снова еду с жирафами, а рядом со мной Старик и твоя матушка. Только на этот раз с нами путешествуешь и ты. Ты сидишь в салоне «паккарда», пока Рыжик щелкает фотоаппаратом. Ты становишься свидетелем тому, как она во время потопа жертвует своей мечтой ради спасения жирафов. Ты рядом, когда Дикарь спасает ее — и тебя саму, пока не рожденную, от пули негодяя, притаившегося в пустыне. Ты тоже сидишь на крыше прицепа и слушаешь рассказы Рыжика о мировых шедеврах и легендах. Она рассказывает и другую историю — нашу.

Тебе.

Тут-то я и осознал, до чего я глуп и эгоистичен.

Только глупец считает, что истории ничего не стоят, хотя в итоге именно они имеют значение и остаются в веках. Так, может, тебе узнать нашу? Узнать о том, как два славных жирафа спасли меня, тебя и твою матушку — женщину, которую я любил? Только эгоист утаскивает с собой в могилу истории, повествующие не только о нем, но и о других.

Не пора ли тебе услышать о храбром сердце твоей матушки и ее смелых мечтах? Не пора ли познакомиться с ее друзьями, пускай нас уже и нет на этой земле?

А следом я понял, что есть одна вещь, которую может сделать и старик. Я отыскал карандаш и начал писать.

Я знавал не много настоящих друзей, но среди них было два жирафа: один из них пощадил меня от смертоносного удара копытом, а второй спас мою никчемную сиротскую жизнь — и твою, бесценную.

Их уже нет с нами. И меня наверняка тоже. И если телевизионщик не врал, в мире уже не осталось жирафов — как и слонов с тиграми и голубей, о которых рассказывал Старик.

Но ты, я точно знаю, ты есть. Как и эта история — не только моя, но и твоя тоже. И если она погибнет вместе с «великанами, что явились к нам прямиком из Господнего рая», это будет ужасным упущением — моим упущением. Ведь если я и видел когда Господень Лик, то только когда смотрел на огромные морды жирафов. И если и есть такая история, которую мне хотелось бы оставить после себя — ради них и ради тебя, — то вот она.

Здесь и сейчас, пока еще не поздно, я записал ее. Если в мире, лишившемся трепетных жирафов, еще осталось волшебство, если Господня благость, которой я любовался, глядя на этих чудесных великанов, еще не иссякла на земле, добрая душа прочтет эти карандашные каракули и сделает то, на что у меня уже нет сил.

И тогда одним ясным, благословенным утром жирафы, Старик, я — и твоя матушка — отыщут извилистый путь к тебе, чтоб воссоединиться навеки.

Опускаю карандаш и слышу шум у окошка.

Это Красавица.

Она снова вытягивает изящную шею совсем рядом со мной, и сердце опять сжимается, как и в тот день, когда я впервые увидел ее с Дикарем на пристани.

— Красавица, мы справились, — говорю я ей и киваю на свои записи. — Ты рада? Я — очень.

Она довольно фыркает, обдав меня россыпью капель слюны.

Я хочу спросить у нее, зачем она вернулась. Но тут сердце пропускает удар… потом еще… и еще… один. И я все понимаю. В последний раз смотрю на своего настоящего друга, пока он не исчез.

Прощай.

Опускаю дрожащую ладонь на старое, старое сердце и улыбаюсь, глядя на последние строки.

Пора ставить точку.

Пора идти…

Протягиваю руку и закрываю окно…

Юная сотрудница Ветеранского госпиталя отложила в сторону последние заметки Вудро Уилсона Никеля, найденные в сундуке, и огляделась. Давно пробило полдень, и она сильно выбилась из графика. Но даже не думала посмотреть на часы. А вместо этого бережно собрала в одну стопку все странички, разложенные вокруг, положила их в сундук рядышком с фарфоровым сувенирным жирафиком и пошла искать больничное начальство.

— Есть у вас минутка? — просила она у управляющего. — Хочу вам кое-что показать.