— Матери благочинной отдадите, — указала игуменьи на старуху. — Идите да хорошенько смотрите за этой распутницей.
Монахини перекрестились, заспешили к выходу.
Игуменья проследовала в башенную приемную, в которой ожидал ее поп, сказала:
— Мне необходимо с вами договориться, отец Валерьян, чтобы вы и впредь правили у меня в церкви. Хоть пока я найду себе священника. А в станице обошлись бы и отцом Иакимом. Он вернулся уже?
— Да, приехал, — протянул поп. — Зачем-то к патриарху Тихону ездил.
— А вы бы узнали, — сказала игуменья.
— О, нет! — возразил Валерьян. — Мы с ним давнишние враги. Мне кажется, что отец Иаким ездил к патриарху с каким-то делом, порученным епископом Иоанном, или просто был послан им туда с целью разведки: узнать, что делается сейчас в Святейшем Синоде.
— Да, да, — игуменья помотала головой. — Он ведь сторонник епископа Иоанна. Ну, а что у вас еще нового? — нетерпеливо перешла она к волновавшему ее вопросу.
На елейном лице попа засияло оживление.
— Да, вчера что-то чоновцы сильно разъезжали по станице, — начал он, растягивая слова. — Говорят, где-то поблизости был отряд Курунина.
— Это интересно! — воскликнула игуменья. — Ему так и не удалось перебраться через Кубань?
— Как же он переберется, матушка, — сожалея, произнес поп, — когда все переправы от Армавира и до нашей станицы находятся под наблюдением, охраняются чоновскими отрядами. Дела у него вельми плохие. Вчера вечером из-за него и моя супруга имела неприятность.
— Как же? — испугалась игуменья.
— Язык-супостат предал ее, — сказал отец Валерьян скорбным голосом. — Болтлива чересчур у меня Анна Алексеевна. Язык ее — враг ее: прежде ума глаголет.
— Странно, — протянула игуменья.
— Проговорилась о Курунине среди людей, — пояснил Валерьян, — так ее и пригласили в ревком да и сподобили в подвал, где она просидела всю ночь, а утром выпустили, но предупредили, чтобы больше не болтала. Я так напугался: думал, уже конец и ей и мне, когда ничего, бог не без милости. Все обошлось благополучно.
— А что ваши станичники делают в лесу? — спросила игуменья.
— Лес заготавливают, — ответил Валерьян. — Корягин у нас сейчас так хозяйничать стал! Ссыпку под клуб переоборудует, вальцовую мельницу ремонтирует, школу на площади приводит в порядок.
Игуменья встала.
— Ну, идите в церковь, отец, — попросила она, — и начинайте службу, а то богомольцы уже ждут.
Поп поклонился ей, надел шляпу.
Мать Сергия с монахинями притаилась в густых калиновых кустах.
— Не вылазит, беспутная, — шепотом выразила досаду казначея.
— Ох, у меня душа не на месте, матушка! — дрожала всем телом монахиня в капюшоне. — Не дай бог, увидит нас! Она же злая.
— Вот, вот, показалась, — глядя сквозь зеленые ветки, прошептала монахиня в черной рясе.
Все перекрестились.
Мавра выбралась из дупла и, с опаской посмотрев вокруг, принялась собирать ежевику на поляне. Монахини не выпускали ее из виду. Наконец она углубилась в чащу деревьев и совсем скрылась.
Мать Сергия подползла к монахине в черной рясе, легонько толкнула ее в бок. Та положила на себя широкий крест и, пригибаясь под нависшими ветками и опираясь на палку, засеменила по узенькой тропе, извивавшейся у берега реки по черноталу. Оставив палку у вербы, она поднялась на пень, быстро влезла в дупло, схватила ребенка, вылезла и бросилась бежать.
Ребенок перешел в руки казначеи. Та закутала его в полу своей рясы, пустилась к монастырю. Там ее встретила мать Иоанна, приняла малютку и, осени себя крестным знамением, велела оставить ее одну.
Когда все разошлись, старуха незаметно нырнула в аллею монастырского сада и, минуя кусты орешника, торопливо подошла к крутому берегу Кубани. Озираясь по сторонам, она подняла над собой ребенка и. швырнув его в воду, прошептала:
— Сгинь, дьявол!
Солнце было на закате. Игуменья восседала уже в церкви на стасидии. Отец Валерьян похаживал по амвону, бормотал себе под нос молитвы. Яркий свет, падавший от лампад и свеч, слепил глаза. Душный воздух был напоен благовонием ладана, оливкового масла и воска. На хорах звенели голоса.
Неожиданно на паперти появилась Мавра с палкой в руке — худая, с распущенными смолисто-черными волосами. Щеки у нее запали, дикие глаза, под которыми выступали синие круги, горели огнем. Раздвигая богомольцев локтями, она пробиралась к амвону. Люди пугливо уступали ей дорогу. Моление прекратилось.
Игуменья встала. Мать Иоанна и мать Сергия, упав на колени перед образами, начали часто креститься и бить земные поклоны. В мертвой тишине кто-то крикнул:
— Боже мой! Да она не в своем рассудке!
Мавра, тяжело дыша, приближалась к игуменье.
Та в страхе попятилась назад. Валерьян с крестом и кадилом в страхе застыл у двери алтаря.
Пробравшись вперед, Мавра подняла над собой сжатые кулаки, в исступлении закричала:
— Убийца! Что ты сделала с моим малюткой?
Она бросилась на игуменью, но та отпрянула в сторону. Несколько дюжих казаков схватили несчастную за руки. Мавра вырывалась, кричала:
— Она убила моего ребенка! Палка была около дупла!
