— Здеся и разговору не могет быть, — заявил Гусочка. — И воевать будем, и хлеб найдем для его армии.
— Ач, какой щедрый! — прервал его бородач. — Знаем, ты хитер, как лиса. Ни пуда не дашь!
— Так мой же хлеб у большевиков, уже на ссыпке! — воспалился злобой Гусочка. — Кому ето не известно?
— Того и на ссыпке, что ты плутовал, — упрекнул его тот же старик. — А бог шельму метит. Ежли б хоть частично рассчитался с большевиками, то этого б и не случилось. Дюже жарко гнал.
Гусочка яростно ударил себя кулаком в грудь.
— Да я в капусту изрублю тебя за етакую пропаганду!
Он выдернул из ножен шашку, кинулся на старика, но Андрей преградил ему дорогу, схватил за шиворот.
— А ну-ка вдень шаблю!
Гусочка не ожидал такого отпора, вытаращил на него глаза и, задыхаясь в стянутом воротнике полотняной рубашки, съежился, поспешил вложить шашку в ножны. Андрей отпустил его, занял свое место.
Поднялся Федот Молчун, с достоинством объявил:
— А теперь, господа старики, мы должны приступить к рытью окопов за станицей.
Утром Бородуля на взмыленной Кокетке въехал к себе во двор. На левом боку у него — кривая казачья шашка в серебряной оправе, на правом — маленький браунинг в черной кобуре. Спина темно-синей рубашки с высоким воротником покрылась белыми пятнами высохшего пота. Привязав лошадь к корыту, он направился к дому, оставляя на росистом спорыше темно-зеленый след. У двери повстречался с женой.
— Господи, явился! — обрадовалась она.
Бородуля вошел в кухню. За столом сидели отец и дочка.
— О, ба! И Оксанка дома! — переступив порог, воскликнул Бородуля, помыл руки под рукомойником и обратился к жене: — Ты вынь-ка мою черкеску из скрини да отыщи погоны.
— Снидай, потом достану, — присаживаясь на стул ответила Акилина Даниловна.
— Люди балакают, что наших богато побили, — вытирая слезу, постоянно катившуюся из левого глаза, и тряся белой бородой, прохрипел Влас Пантелеймонович. — В четвертом квартале, что ли.
— Да, было… — аппетитно уплетая лапшу с гусятиной, ответил Бородуля и, взглянув на дочку, предупредил: — А ты теперь с Витькой пошабашь. Мы его сю ночь с Корягиным припрятали.
— Вы бы отпустили его, — потупляя глаза, проговорила Оксана.
— Ты это брось! — повысил голос отец. — Жалеешь большевика?
— Пх-и! Чего б я жалела? — ответила Оксана, теребя бахромку белой скатерти, постланной на столе. — Но он же человек.
— Человек? — вспылил Бородуля. — Самый настоящий большевик!
— Не по-христиански будет, ежли вы учините над ним расправу, — прошамкал Влас Пантелеймонович. — Не басурмане ж какие.
Худая, вытянутая шея старика сильнее затряслась, слеза обильнее покатилась из покрасневшего глаза.
— Как ни есть, а он наш зять, Игнат, — вмешалась в разговор Акилина Даниловна. — Плеток бы ему всыпали, чи там ишо чего: может, в дурной его башке просветлело бы. Как хочешь, а мы всем семейством против. Его нужно ослобонить.
— С нонешнего дня он мне не зять! — стукнул Бородуля кулаком по столу. — Прохвост он! В мужья тебе, дочко, сыщется другой человек.
— Ты не шуми понапрасну, Игнат, — попытался урезонить его Влас Пантелеймонович. — Загубить казака невелика мудрость, а вот ежли б вы переволокли его на свою сторону — это да.
— А то мы не волокли сукиного сына! — сердился Бородуля. — В голове у него крепко засели большевики!
— Погодь трошки… — Влас Пантелеймонович поднял руку. — Зараз с казаком так поступать негоже. Времена не те, что были раньше.
Бородуля, посапывая, ел молча. Он понимал, что отец во всем был прав.
«До февральского переворота, — рассуждал он мысленно, — офицер действительно что угодно мог сделать со своим расхлябанным солдатом: и ударить его, и посадить на гауптвахту; а на фронте и пулю пустить в лоб, не боясь, что за него отомстят, но сейчас… — В голову пришло, как однажды Лаврентий Левицкий избил полковника Гиревого за то, что тот назвал его хамом и мерзавцем за неотдачу чести. — А как теперь поведет себя Лавро, если я расправлюсь с Витькой? — промелькнуло у него в мозгу. — Мы тогда станем кровными врагами…»
Влас Пантелеймонович снова заговорил:
— То души не чаял в нем, а зараз, не разобравшись с делом, готов утопить его в ложке. На что это похоже?
— Хотелось же перетащить на свою сторону, — пробормотал Бородуля, — а он, сукин сын, и блины поел, и за возом не пошел.
Он вытер рушником усы и бороду, принялся за вареники.
Оксана бессознательно теребила складки своего каштанового платья. На ее лице была ярко выражена душевная тревога. Виктор стоял перед нею каким-то неотвратимым призраком, и ей в одно мгновение представилось то время, которое она прожила с ним, уже привыкла к нему и даже, кажется, начала забывать Андрея. Но тут вдруг все изменилось, судьба повернулась вспять. Только в эти минуты до ее сознания дошло, что отец, выдавая ее замуж за Виктора, преследовал одну лишь цель — хотел втянуть в свой лагерь, сделать ярым противником Советской власти. Она взглянула на отца исподлобья, выскочила из-за стола и, побежав в зал, голосно заплакала.
— Господь с тобою! — испугалась мать. — Это ты виноват, Игнат.
