Виктор нажал на весла. Лодка вырвалась на простор и, легко скользя по широкой, залитой водой пойме, устремилась к дамбе. Когда она вынырнула из-за камыша и причалила к берегу, Оксана проворно прыгнула на нос и, смеясь, пригрозила:
— Вот переверну вашу скорлупу, и полетите вы вверх тормашками!
— А мы и в воде не тонем, и в огне не горим! — в тон ей ответил Виктор.
Кто-то из девчат крикнул:
— Куда ты, Оксана?
— На кудыкину гору! — озорно отозвалась та и махнула рукой парням: — Давайте к дубу. Там наши рыбалят.
Виктор направил лодку в ту сторону, куда указала Оксана.
«А она красивая», — подумал он.
Вскоре лодка подплыла к дубу, под которым казаки ловили рыбу баграми.
— Вот хорошо, что вы подоспели, — сказал Бородуля. — Тут пропасть рыбы! Гляньте, сколько мы шаранов[41] набрали.
Григорий выпрыгнул из лодки на сушу, заглянул в яму.
Виктор снял с себя сапоги, подсучил штанины, побрел по воде. Оксана, не выходя из лодки, наблюдала за рыболовами… Потом глаза ее, как бы невзначай, остановились на Андрее, и взоры их встретились. Она улыбнулась, показала ему кончик языка и, взяв ковшик, начала выплескивать воду из лодки.
По дамбе скакал всадник. Это был Корягин. Подъехав к дубу, он осадил коня, выпростал ногу из стремени, спешился и накинул повод на луку.
— Как ловля? — спросил он.
— Удачная, — держа в руках шарана, ответил Виктор. — Видали, какой!
— Хорош! — улыбнулся Корягин. — И много таких?
— Порядком, — бросив шарана в яму, сказал Виктор и снова побрел в лужу.
Председатель покосился в сторону Бородули и Матяша, сел на коня и поскакал в лес.
«А Виктор, видимо, не зря в ЧОН не пишется, — подумал он. — Окрутили его куркули!»
— Носит тут… — провожая его глазами, проворчал Бородуля.
— Ничего, — стиснув зубы, процедил Андрей. — Пановать долго не будет.
Пригибаясь под ветками размашистых дубов, Корягин скакал по лесу, потом вдруг остановился, посмотрел из-под руки (его ослепляло солнце) и помчался к группе станичников-бедняков, тоже ловивших рыбу. Земля между лужами была топкой. Из-под ног коня летели ошметки грязи. Корягин уже не замечал ветвей, хлеставших его, и насупленно поглядывал на богатеев, встречавшихся на пути. Сердце его свирепело, в голове ворошилось:
«Взять бы да завязать всю эту свору в тугой узел! Но почему-то нельзя. А какой толк от этих гадов? Мешают на каждом шагу!..» Богатеи также со злобой поглядывали на него, платили ему той же монетой. Корягин догадывался, о чем они шептались, повторял мысленно: «Давить, давить надо все это отребье!.. Никому не давать спуску». Резко повернув за калиновый куст, он остановил коня, снял фуражку и крикнул:
— Здравствуйте, товарищи!
Бедняки разогнули голые загорелые спины, поздоровались с председателем. Корягин спешился, привязал коня к дереву. К нему подбежал курчавый, шустрый парнишка, потрепал скакуна по крутой шее и произнес восхищенно:
— Кристалл… Ух и умница ж! Я ездил на нем.
Корягин весело прищурился.
— Ездил, говоришь?
— Ишо как! — Парнишка горделиво откинул голову назад, и его смуглое лицо озарилось улыбкой. — Купал в Кубани…
— Значит, нравится конь? — спросил Корягин.
— Очень! — вздохнул мечтательно юнец и, шмыгнув курносым носом, смущенно взглянул на председателя. — Как у вас насчет курева, дядя Петро?
— Имеется.
— Может, дадите закурить?
— А не рановато тебе, хлопец, куревом заниматься?
— Нет, я уже давно смолю.
Корягин достал из кармана трубку, набил ее махоркой и передал кисет парнишке.
— А бумажки?
— И бумагу дам, — сказал председатель и, расстегнув полевую сумку, вынул газету. — Только ты, товарищ Вьюн, рви краешек, эта газета мне нужна.
Слово «товарищ», обращенное как к равному, приятно пощекотало самолюбие юнца. Широко улыбнувшись, Вьюн оторвал уголок газеты, свернул цигарку и важно задымил махоркой.
— А ну, станичники, давайте на перекур! — крикнул Корягин, присаживаясь под старым явором.
Из лужи вышли Градовы — отец и сын. За ними потянулись остальные.
Корягин положил руку на плечо Вьюна.
— Ну, как живешь, Демка?
— Неважно, дядя Петро, — грустно отозвался юнец. — Сирота ж я… Хотел было в батраки пойти — не вышло.
— Это ж почему?
— Не берут. Говорят: даром только хлеб буду есть.
— Вот как! — удивился Корягин.
— Да… Годов вроде и не мало… А ростом не вышел и слабомощный я, худой, захарчеванный. На днях прихожу к Пятнице, а он эдак подергал меня за ремешок и говорит: «Э, хлопец, что же ты такой квелый[42]? На тебе и штаны не держатся. Мне нужон работник здоровый, сильный». Я и подался домой.
— Сколько ж тебе годов?
— Семнадцатый пошел.
— А родители где? — спросил Корягин.
— От тифа померли в Таманской армии при отступлении, — ответил Вьюн. — В песках астраханских.
— А ты где был тогда?
— С ними… с батьком и матерью, — сказал Вьюн. — Тоже лежал в тифу, но выдулся. Ой, голодали мы! Зима была шальная, а мы все босые, раздетые… Помню, задержался наш обоз в каком-то селе. И вот слышу, кто-то поет:
У Вьюна навернулись слезы.
