Несколько дюжих парней ухватились за шнур, и обессиленный сом почти полуторасаженной длины был вытащен на песчаный берег. Изгибаясь могучим телом, он поминутно зевал широким ртом. Галина еще раз посмотрела на Григория — лицо у него было тупое, соминое и она незаметно перевела глаза на Виктора, с досадой в душе воскликнула: «Ах, дура я, что согласилась!»
Оксана не спускала глаз с Виктора. Храня на лице живую, одухотворенную улыбку, она щебетала с подругами, с любопытством рассматривала сома-великана.
Виктор присел на корточки, закурил. Оксана взглянула на него и принялась расправлять у Галины воротничок белой кофточки. Григорий сидел на траве, в третий раз всовывал правую ногу в сапог, но все подворачивалась у него портянка. Наконец он топнул ногой, поправил голенище и одернул рубашку под казачьим поясом. Виктор тоже обулся, подошел к водоплеску, помыл руки. Молодежь разошлась.
На косе остались только Виктор и Григорий. Присели рядом со своей добычей. Сом изгибался, шевелил плавниками, изредка бил широким хвостом по песку и, раскрывая пасть и жабры, глотал сухой воздух, задыхался. Хищный глазок, как сапфировая синяя бусинка, глядел на победителей. Виктор дружески положил руку на плечо Григория, спросил:
— Ты читал вчера «Красное знамя»?
— Нет, а о чем там? — В голосе Григория прозвучало пренебрежение.
— Пишут, как англичане и французы науськали против нас ляхов.
Григорий настороженно протянул:
— Англичане и французы?
— Да, — сказал Виктор. — Втихомолку готовили интервенцию.
Григорий вопросительно посмотрел на него и, сев на песок, прогнусавил:
— А я до сих пор так и не разберусь толком, из-за чего война с поляками. Кой грец[159] виноват в этом?
У Виктора на смуглый лоб набежали глубокие морщины, лицо приняло задумчивое выражение. Он отодрал от карчи щепотку[160] и, вычищая из-под ногтей грязь, сказал:
— Видишь ли… После Колчака и Деникина Советская власть в России начала укрепляться. Это было не по душе заграничной буржуазии, и она стала готовить против нас войну. Но их рабочие воспротивились этому, организовали демонстрации в нашу защиту. Тогда в январе этого года Англия, Франция и Италия заключили с нами мирный договор, однако натравили на нас ляхов. — Виктор вдруг прервал свой рассказ и, взглянув на Григория, спросил: — Ты разбираешься в географических картах?
— Откуда там, — махнул рукою тот и пожевал губами.
— Мы же с тобой вместе учились.
— И сколько я там учился, — пробормотал Григорий, — от рождества до колядки[161]. — Он помолчал, затем спросил: — А что с Врангелем?
— С ним скоро разделаются так же, как и с ляхами, — уверенно заявил Виктор.
— И ты веришь в это? — с досадой перебил его Григорий.
— Конечно! — воскликнул Виктор, укоризненно глядя ему в лицо. — Другого ничего не может быть.
Григорий недоверчиво скосил на него глаза и, поднявшись, медленно взошел по склону берега наверх, начал высматривать подводу, которая должна была прибыть за сомом.
Солнце склонилось к закату. Норкин положил мешок с зерном на телегу, выехал со двора.
У ветряка[162] привязал лошадь, поднялся по лестнице к жерновам. В ветряке сильно пахло горьковатой мучной пылью и плесенью. Договорившись со стариком-мирошником[163] о помоле зерна, Норкин спустился вниз. Мирошник тем временем потянул за рычаг, и ветряк нехотя заскрипел, камень загрохотал, а громадные крылья с натянутыми парусами медленно начали проплывать за открытым окном, гудя и высвистывая свою натужную, тягучую мелодию.
Норкин привязал мешок к подъемному канату и, положив охапку сена лошади, снова взбежал наверх. Мешок был уже на месте. Пшеницу засыпали в ковш, и вскоре из деревянного рукава поплыла горячая мягкая мука.
Старик вышел. Норкин сел у открытого окна, обращенного к востоку, и, слушая гулкое гроханье камня, глядел, как мимо него со скрежетом проносились ребристые крылья, хлопали парусами.
Снизу донеслись чьи-то легкие шаги. Норкин прислушался и скоро на лестнице увидел Галину Калиту. Девушка остановилась у короба, машинально взяла из гарнца[164] муки и, пробуя ее, спросила, где мирошник.
— Сейчас придет, — ответил Норкин и, помолчав, спросил: — Молоть думаешь?
— Да, на завтра надо договориться, — ответила Галина, присаживаясь на брус.
Норкин устроился с нею рядом, заглянул в глаза.
— Ты чего такая грустная?
Галина оперлась подбородком на руки, поставленные локтями на колени, молчала. Ей было тяжело весь этот день, и как она ни скрывала от посторонних состояние своей души, ничего из этого не получалось. Все видели, что на сердце у нее лежал камень, давила тоска.
— Ну чего же ты нос повесила? — глядел Норкин ей в лицо.
— Да так, — промолвила Галина. — Тяжко мне.
— Я все знаю, — сказал Норкин, — мне рассказывали. Ты выходишь замуж за Гришку Молчуна.
Галина встала и отошла к окну. Норкин тоже поднялся, поправил мешок с мукой.
— И что у нас за народ? — наконец неодобрительно пробормотала Галина. — Уже все знают. А может быть, я за него не пойду.
— Так-то и не пойдешь, — принужденно усмехнулся Норкин. — У тебя не такой батя. Заставит.
