Слава уже не мог больше сидеть на кровати, он вскочил и принялся расхаживать по своей чердачной светелке: три шага к окну, три назад, а мысли летели и летели. Вот он уже на фронте, прославленный снайпер; в часть, где он сражается, приезжает маршал, обвешанный военными наградами, поздравлять его перед строем: обнимает, целует, вручает орден.
Слава присел у раскрытого окна, облокотившись на подоконник. Городок спал без единого светлячка в окне. На августовском густо-темном небе еще выступали звезды, зато куда виднее там, в стороне Москвы, бледно-желтый отсвет на горизонте: это защищается и бьет воздушных налетчиков столица! Озноб пробежал по спине мальчика, а руки сами сжались в кулаки. Он представил, как горит небо над Берлином, и русские бомбардировщики в сопровождении «ястребков» грозно нависают над клинообразными готическими крышами!
Как только началась война, Катя чуть ли не ежедневно стала получать от мужа телеграммы, в которых он настойчиво торопил ее выезжать обратно.
Потом от Андрея пришло письмо, где он сообщал, что из Владивостока начинают эвакуировать семьи военнослужащих в глубь Сибири и что он постарается устроить их с дочкой, как можно лучше, у одного знакомого.
Катя читала письмо, хмурилась и еще больше укреплялась в своей мысли поступить вопреки просьбам мужа. Ни в какую сибирскую деревню отсиживаться от войны она не поедет, а раз уж им все равно суждено быть врозь — лучше остаться в Москве на заводе и пусть Андрей простит ее и не осудит за то, что она не может поступить иначе!
Когда и при каких обстоятельствах они теперь увидятся, сказать трудно.
У-у, как завывает! В малюсеньком городке уже не дают покоя.
Катя держала Наденьку на коленях и всякий раз вздрагивала, как начинали стрелять зенитные орудия на соседней улице или сотрясалась земля от брошенной поблизости бомбы. Отсыревший песок шурша просачивался сквозь крепления и вспыхивал огонек коптилки, подвешенной к стене.
Аграфена Егоровна сидела спокойная, с широко раскрытыми глазами; багровое от отблесков света лицо ее было суровое, почти злое. Но Катя догадывалась, чего стоило ей это внешнее спокойствие. На уговоры внуков уехать дальше от войны бабка сначала возражала, а потом просто перестала их слушать. Она часто задумывалась, говорила что-то про себя, а у репродуктора, когда передавали вести с фронтов, стояла с таким печальным лицом, словно на молитве перед иконой.
Обычно домоседка, Аграфена Егоровна вдруг изменила своей привычке; Катя видела, как она бесцельно расхаживала по улице, уходила на станцию. Там она садилась на теплую от солнца скамейку и нетерпеливо поглядывала в ту сторону, откуда должен был появиться поезд. Если это был военный состав с оружием, замаскированным зелеными ветками и с такими же неотличимыми в зеленом красноармейцами, которые махали руками, фуражками, бросали записки, — бабка порывисто поднималась и размашистым, быстрым движением руки крестила уходящий поезд.
Теперь на всей Московской улице оставалось всего несколько незаколоченных домов, и Кате казалось, что захлебывающийся собственным рокотом бомбардировщик настойчиво ищет их.
Слава надевал на голову кастрюлю, он говорил — от зенитных осколков, и выходил наружу посмотреть, не горит ли где поблизости.
— Световую ракету сбросил, сейчас начнет пугать, — часто кричал он сверху, поспешно возвращаясь в щель.
Екатерина крепче прижимала к себе Наденьку, вся похолодев, закрывала глаза. Мгновение проходило, гул в небе проносился дальше.
Сколько еще таких ночей впереди? Но ведь всему приходит конец. Бомбят Москву… А вот в Кремль-то как ни метят, никак не попадают.
— И не попадут! — уверенно говорила бабушка и при этом рассказывала где-то слышанную легенду, что Кремль для немца — как для черта святое место.
Было холодно, очень неудобно и хотелось спать. Наденька отлежала Кате все руки, она их совершенно не чувствовала, а когда начинала потихоньку пошевеливать пальцами, то их покалывало, словно током.
С рассветом тревога кончилась. Наступила сразу тишина, затем появились «ястребки» и стали «прочесывать» серо-зеленоватое, точно уставшее после бессонной ночи небо.
Катя отнесла дочку в постель, прилегла сама, однако не заснула и вскоре встала. Утро занималось прозрачное и грустное. Ей захотелось пройтись по городку, проститься с летним парком. Тихо ходила она по уже никем не расчищаемым дорожкам сада, садилась на скамейки, на одной из которых она познакомилась с Андреем. Катя побоялась разыскивать эту скамейку, поднимать воспоминания. Здесь все уже будто отжило. Киоски, где продавали книги, лимонад, стояли заколоченные, подслеповатые. Подрумяненные сухие листья кленов чуть слышно шелестели на ветру. Цветы в клумбах вяли, никому теперь не нужные. Паутина длинными непотревоженными нитями опутала кусты, свисала с деревьев, плыла по воздуху. В песочных грудах сохранялись отпечатки босых маленьких ног.
