Книга о становлении советской золотодобывающей промышленности в 1927–1935 гг., написанная от первого лица организатором золотодобычи в СССР. Ее автор — Серебровский Александр Павлович (1884–1938) — инженер-механик, революционер, профессор, организатор советской промышленности, государственный деятель. С 1920 г. — председатель правления «Азнефти» в Баку, с 1926 г. — председатель правления Нефтесиндиката СССР, в 1927–1930 гг. — заместитель председателя ВСНХ СССР. С 1928 года — начальник Главного управления по цветным металлам, золоту и платине ВСНХ СССР («Главзолото»), в 1932–1937 гг. — заместитель наркома тяжелой промышленности СССР. Арестован в сентябре 1937 года, обвинен в контрреволюционной деятельности, расстрелян в феврале 1938 года.
ИЗДАНИЕ ВТОРОЕ ПРОСМОТРЕННОЕ
ИЗДАТЕЛЬСТВО АКАДЕМИИ НАУК СССР
МОСКВА — ЛЕНИНГРАД
1936
ВДОХНОВИТЕЛЬ НЕФТЯНОЙ И ЗОЛОТОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
В операционной было строго, светло... Лица у всех закрыты масками, но по голосу можно было узнать знаменитого хирурга Алексея Дмитриевича, тихонько отдававшего привычные распоряжения. Кто-то в маске положил мне руку на голову.
— В левую руку, — сказал доктор, стоящий на наркозе.
Я знал, что дело идет об «эвипане», который нужно было впрыснуть.
— Ну, теперь в правую руку.
То же проделали с правой рукой. Я знал, что потом очередь за эфирной маской.
— Не забудьте позвонить домой, Алексей Дмитриевич... — сказал было я, но не услыхал ответа...
* * *
Потолок моей палаты как-то странно сразу появился перед глазами. На голове было что-то холодное: сестра, видимо, меняла компресс.
Доктор нагнулся над изголовьем...
— Ну, все, как будто, в порядке. Выкарабкались. Ловко разрезал вас Алексей Дмитриевич; такая у вас была трудная штука...
Доктор и сестра опять исчезли. В глазах поплыли белые сосны, кедры, белые горы. Казалось, ехал я по тайге, на санях; качало из стороны в сторону. На самом деле это сестра разэфиривала меня углекислотой от последствий наркоза: в это время всегда бывает впечатление качки.
Лицо Алексея Дмитриевича появилось в рамке потолка палаты.
— Ну вот, молодцом. Теперь надо только лежать смирно. Счастливо отделались: сколько лет была у вас эта история — как с бомбой ходили.
Снова пропал потолок палаты и снова показалось, что я не в больнице, что не зима теперь, а лето, что передо мною склоны гор, покрытые зеленою травою и цветами. Богульник ярко горел тут и там. Высокий горный кряж, покрытый хвойным лесом, остался позади.
Целый день пробирались через заросли, перебирались через упавшие деревья, объезжая покрытые мхом камни, в сыром сумраке глубокой тайги. Какая-то усталость... но как хорошо ехать теперь по опушке, по зарослям черемухи, тальника, все время вниз... вниз...
В долину, куда мы спускались, уже не падали лучи солнца, но хребты еще были ярко освещены. Лошади, пофыркивая, осторожно ступали по едва приметной тропе; затем пошли по руслу пересохшего ключика, впадавшего в падь, где мой спутник, геолог Селиванов, намеревался заночевать. Птицы возились в кустах, уже устраиваясь на ночлег. Только беспокойная кедровка, увязавшаяся за нами с полчаса тому назад, все еще продолжала покрикивать, предупреждая таежное население о близости человека.
— Что за пакостная пичуга, — сказал Виктор Васильевич, — просто спасу нет. Если на охоту куда пойдешь, всех взбаламутит, так ни с чем и вернешься.
Но мы ехали не на охоту, а на бертинскую разведку. Разведчик Бертин с женою нашли золотую жилу и прислали записку Селиванову, чтобы тот приехал и посмотрел: очень хорошая жила, доброе золотишко.
Вот мы и ехали по тайге от Первомайского прииска уже четвертый день. По всем признакам, известным Селиванову, стан разведчика давно должен быть недалеко, а все не показывался. Мы спустились уже в падь, к веселой речке, бежавшей по камням, а ничего и никого видно не было.
— Чорт его знает, этого Бертина, хоть бы знаки поставил на тропе и по ключику, а то так и сбиться недолго, — ворчал геолог, слезая с коня и привязывая его к дереву на длинном поводу.
Я сделал то же самое, и усталые лошади, обмахиваясь хвостами, дружно принялись пощипывать траву на лужайке. Мы взялись за хозяйство, и скоро костер затрещал возле речки, нарушая треском своим тишину наступавшей ночи. Вершины гор погасли, все птицы и даже беспокойная кедровка улеглись на покой, когда мы принялись за чай и за еду.
— Хорошо в тайге, — сказал Виктор Васильевич, — а все-таки дикое место. Четвертый день ведь никого не встретили. Лес и лес, горы, а теперь вот и долина; цветы кругом, красота, от одного запаха умереть можно, а все-таки место нежилое.
— А что бы вы хотели, Виктор Васильевич, завести в этих самых местах?
— Ну, батенька мой, — сказал геолог. Он так всегда говорил и за это его звали на приисках: «батенька мой», но любили за неистощимую энергию, большие знания и компанейский характер.
— Ну, батенька мой, ведь вы цены этим местам не знаете. Ведь мы, разведчики, ищем золото, а находим медь, цинк, уголь, железо, нефть. Здешним богатствам цены нет.
Как всегда, Селиванов увлекся и повел рассказ о том, какие мощные здесь реки, какие гидростанции здесь можно построить, какой уголь находится чуть не у самого того места, куда мы едем, какие богатые выхода нефти нащупали около Укулана, прямо почти на самой Лене, от реки всего километрах в тридцати.
