Вот такая вот заявочка! Ни больше, ни меньше. Я сел и вцепился в кружку с чаем. С нормальным, черным, раджпутским, байховым, а не со скоморошьей отравой. Самое мило дело — попивать чаек при разговоре с большими и важными дядями, можно делать вид, что занят. С Полуэктовым прокатило! Вот и теперь я помалкивал, когда Лейхенберг выложил на стол перед Гутцайтом коробку с шахматами. Сигурд Эрикович неторопливо придвинул ее к себе, отщелкнул запорчик и вынул одну из фигур — самую обычную пешку.
Я смотерл в эфирном зрении и чувствовал — статуэточка фонила. Не как та алюминиевая банка, по-другому, но — сильно.
— Зер гут, — сказал Гутцайт. — Данке шен, Людвиг Аронович. Мы в расчете, и с меня — двадцать сверху. Эрика, милая, расставь эти фигурки во-о-о-он на той полочке, у входа. А коробочку отнеси в мой кабинет, оставь на столе. Кстати, как там варенье, девочка моя?
— Подходит, зэйдэ! — что это еще за «зэйдэ» такая — я не понимал, но по всему выходило, что они то ли дед с внучкой, то ли дядя с племянницей, может — папа с дочкой, но вряд ли.
— Михаил Федорович… — задумчиво проговорил Сигурд Эрикович. — Скажи, ты и вправду помог Людвигу Ароновичу победить пагубную зависимость к некоему снадобью?
— Эм-м-м… — я почесал голову. — Я причастен к этому, определенно.
Лейхенберг зыркал то на меня, то на своего сородича, и помалкивал.
— А ты смог бы помочь кому-то еще? Скажем, человеку творческому, с пагубным пристрастием к запрещенным веществам? — Гутцайт даже вперед наклонился.
— Без гарантии, — вздохнул я. — Хотелось бы мне сказать, что да, верите? Но я не могу. Получилось один раз. Для того, чтобы делать выводы и анализировать — маловато будет!
— Видишь? — сказал Аронович. — Толковый.
— Попробуем? — пытливо продолжал смотреть на меня хозяин Творческого дома. — У меня там сверху — паренек страдает. В ванной комнате.
— Попробовать можно, — я потер лицо. — Может быть, он должен спать или быть в состоянии… Ну, в несознанке. Я не знаю.
— Сделаем. Прочистишь ему мозги — в накладе не останешься,- пообещал Гутцайт. — И без работы — тоже. И трепаться никто здесь не будет, это само собой. Все мы понимаем общую выгоду и возможные последствия.
Я огляделся — действительно, кроме нас троих никого больше в помещении кухмистерской не было. Поэтому — кивнул:
— Пошли паренька смотреть!
Большой железный братец))
Сигурд Эрикович Гутцайт
Эрика
Паренек ползал по стенам. Я такое на картинках видал — про изгнание беса из человека. Ну, он запихался в угол и, прижавшись спиной к стене, пытался влезть куда-то к потолку, цепляясь ступнями и ладонями за мраморный кафель. Ногти он стер в кровь, на лице бедолаги отражался самый невообразимый спектр эмоций.
Мне, если честно, хотелось выйти и дверь за собой закрыть — очень стремная картина, на самом деле. Дикая дичь! Но перед кхазадами нужно было показать себя серьезным специалистом, так что… Никуда я не ушел. Я закрыл глаза и посмотрел через эфир. И никакой двери не увидел! А вот нити — они вполне работали. Сейчас мы находились на территории опричнины, бытовая магия тут была разрешена, и я счел, что могу воспользоваться телекинезом.
Ползучий пациент мог считаться по-настоящему тощим, вид имел какой-то взъерошенный и потрепанный, хоть и очевидно ухоженный. То есть — рубашка и штаны его были мокрыми, но чистыми. А дырки на носках — заштопаны! Кто-то ведь штопал, заботился! Я шевельнул пальцами и потянул его телекинезом за рукава рубашки. От неожиданности этот тип икнул, прекратил попытки лезть на стену и уставился на свои руки, которые медленно, движимые рукавами, обнимали его туловище. Это было тяжеловато для меня. Ну да, я тянул одежду, а уже одежда тянула человека, но все равно на лбу у меня выступили капельки пота.
А потом я дернул его за штанину, и парнишка рухнул на пол.
— Ничего не получится, — сказал я. — Он в сознании. Не спит. Я не могу работать.
Сигурд Эйрикович пожал плечами, шагнул вперед, склонился над лежащим на кафельном полу ванной комнаты бедолагой и ткнул ему в лоб одним из своих перстней.
— Ык? — удивленно булькнул паренек, и вдруг обмяк.
И я увидел дверь! Это была дверь сельского туалета, ей-Богу! Деревянная, с дырочкой в виде сердечка. Ну, и бредятина…
— Все, теперь можно попробовать, — кивнул я. — Мне нужно остаться с ним один на один. Пожалуйста, выйдите и не входите, пока не позову. А лучше — спуститесь вниз, в кухмистерскую.
Я надеялся, что был достаточно вежлив. Все-таки и Лейхенберг, и, тем более, Гутцайт — кхазады матерые, хамить им — последнее дело. Но хотя бы тонкую завесу тайны я хотел оставить. Пока они не видят, что я делаю, пока не смотрят меня через эфир — а здешний хозяин, похоже, имел к этому способности — у меня есть пути к отступлению. Все-таки двойная инициация — слишком редкая штука, чтобы сообщать о ней… Кому угодно!
