– Зато на белой скатерти, как белый человек, – отвечал Бомон.
Выпив в завершении обеда чашечку крепчайшего кофе, отправились обратно к эшелону, надеясь, что благотворительное нашествие уже завершилось.
Когда стояли у лотка с газетами услышали, как на перроне оркестр заиграл «Когда в походе в Сирии»[61].
По вокзальному залу, торопливо, то и дело сбиваясь с быстрого шага на бег, промчалась группа чиновников и офицеров, во главе с толстяком, затянутым по талии трехцветным шарфом. По всей видимости, это мэр городка, чью супругу не так давно имели счастье видеть Шеварди с Бомоном. Через пару минут вслед за мэром залой пробежала стайка девиц с букетами в руках.
На первый путь прибывал пассажирский поезд, в каждом вагоне которого из окон выглядывали солдаты.
– Не вижу грузовых вагонов, – заметил Бомон.
– Наверно обоз следует отдельно. Меня больше интересует, чего это так всполошился мэр.
– Смотрите и его супруга с генеральшей подтянулись на звуки оркестра.
В окно было видно, как жена мэра что-то спрашивает мужа, но тот только отмахивается от нее, вертя головой вдоль поезда и что-то высматривая.
По залу вновь торопливо простучали ботинки. Молодой человек в форме служащего телеграфа промчался залой с зажатой телеграммной лентой в руке. За ним, прихрамывая и опираясь на трость, следовал железнодорожный чиновник, как минимум начальник вокзала.
Мэр выслушал телеграфиста и начал о чем-то советоваться со свитой. Все это время оркестр продолжал играть все тот же веселенький марш.
С запада послышался приближающийся паровозный гудок, требовательный и настойчивый, заставивший мэра подпрыгнуть на месте, что выглядело странно при его комплекции.
По дальнему от вокзала пути не останавливаясь и не снижая скорости, проследовал поезд всего из нескольких вагонов. Мэр, его жена, генеральша, офицеры гарнизона и городские чиновники почтительно вытянулись, провожая взглядами странный поезд.
Когда последний вагон скрылся за выпускным семафором, мэр раздраженно взмахнул рукой в сторону оркестра, и мелодия умолкла на середине такта. Мэр сказал что-то жене и генеральше, раскланялся с ними и полный достоинства удалился под сень вокзала. Вслед за ним потянулись и остальные. На перроне остались только музыканты, собирающие инструменты, и девицы с букетиками в руках.
Послышались крики офицеров, и из вагонов стали выходить солдаты, чтобы немного размяться, покурить и сбегать в буфет или по иным надобностям, с пользой используя время остановки.
– Кажется, нам повезло больше, – Бомон указал на прибывших военнослужащих. – Этим, в лучшем случае, достанутся букетики. Да и те, исключительно офицерам.
У поезда Шеварди встретили лейтенант Керон и рядовой Деруле.
– Господин подполковник, за время вашего отсутствия никаких происшествий не произошло, – доложил Керон. – По соседнему пути только что проследовал поезд императора.
Шеварди вопросительно поднял бровь.
– На вагонах были золотые монограммы с короной и буквой N в лавровом венке, – пояснил Керон.
– Наверно император хочет лично наблюдать, как французские войска переходят границу, – предположил Деруле.
Шеварди теперь приподнял и вторую бровь, заставляя подчиненных гадать, что он хотел этим выразить. В последние время слова «император» и «хочет», стоящие рядом, вызывали у подполковника скепсис. Правительственные и бонапартистские газеты постоянно печатали статьи и заметки, освещающие различные стороны деятельности императора по руководству страной и войсками. Но подполковник помнил свою встречу с Луи-Наполеоном.
Стоянка в городке длилась не три часа, как было обещано, а значительно меньше. Проезд поезда императора остановил на какое-то время движение, и железнодорожники теперь торопились протолкнуть на запад скопившиеся эшелоны.
Будучи, осведомленным куда лучше подавляющего большинства французов, включая их императора, Альфонс Ротшильд предвидел, что в нынешней войне, попреки всем ожиданиям, Франция вряд ли одержит победу. Скорей наоборот. Но то, что французские войска стали проигрывать сражение за сражением с первых дней войны, стало для него таким же шоком, как и для всех французов.
Он был знаком со оценочной сметой на войну, которую тайно составили по его приказу. По оценке специалистов его банка война потребует издержек в сумме от одного до двух миллиардов франков. Контрибуция в результате поражения оценивалась еще в два или четыре миллиарда. Была дана оценка послевоенного развития страны, с учетом потери этой суммы. Даже были сделаны коррективы с учетом того, куда Германия вложит полученные деньги. Учтены людские потери, затраты на лечение раненых и пенсии инвалидов. Все в соответствии с заповедью Наполеона: «Солдаты – цифры, которыми решаются политические задачи».
Все это барон знал, понимал и принимал, но… Такие поражения! Куда делся французский наступательный дух?!
