Чтобы ни думал о себе барон Альфонс де Ротшильд, внук франкфуртского еврея, но на него наложили свой отпечаток рождение и жизнь во Франции среди французов. Пусть эти французы и были весьма космополитными парижанами. Он знал, что Франция неизбежно потерпит поражение. И вовсе не из-за чьих-то козней или предательства, поиски которых обычны после поражений. А в силу своего внутреннего состояния, общей неготовности к современной войне, отстав от Пруссии в военном вопросе на добрый десяток лет. В 1870 году выиграть войну Франция могла лишь при единственном условии: не начиная ее. Но амбиции политических элит, раздутое самомнение и уверенность в превосходстве, сыграли с французами скверную шутку.
Ротшильдам и другим, стоящим на страже интересов старых семей, чтобы подтолкнуть империю к войне, не было нужды ни подкупать министров, ни клеветать, ни устранять неугодных. Она шла этим курсом уверенно и стремительно. Не требовалось от них м сыпать песок в шестеренки военной машины. Это выполняли по собственной доброй воле консерваторы из Артиллерийского комитета, пацифисты Законодательного Корпуса, и маршалы, чьи извилины были сформированы еще в эпоху гладкоствольного оружия.
Старым семьям следовало только аккуратно и незаметно проследить за тем, чтобы всё шло, как шло. И снизить собственные потери в будущей катастрофе. В последнем вопросе Ротшильдам оказалось трудней всех. Они были на виду. Каждый шаг их отслеживался и разбирался конкурентами под микроскопом, в надежде обнаружить замыслы самых богатых людей Франции. Даже пойти на заседания Законодательного корпуса никто из Ротшильдов не мог. Газеты обязательно раструбили бы об этом, найдя тысячу скрытых смыслов.
Поэтому Альфонс Ротшильд постарался сделать это как можно более незаметно, оправившись на набережную Орсе на наемной карете и зайдя во Дворец Бурбонов через один из боковых входом.
В коридоре, по пути в ложу, барон раскланялся с маркизой Блоквиль, вокруг которой вился то ли писатель, то ли журналист. Лицо ее собеседника показалось графу знакомым… Ба! Этого молодчика Альфонс видел на приеме в британском посольстве. Банкир усмехнулся: лимонники никак не могут оставить свои попытки найти секретный архив Наполеона. Надеются выйти на след, разговорив дочь маршала Даву. Война, решается вопрос быть или нет империи, а молодчик озабочен поиском давних секретов. Ну, что же, удачи!
Что касается присутствия маркизы в Дворце Бурбонов, в этом не было ничего удивительного. Среди ее знакомых было немало влиятельных лиц и депутатов. Среди прочих был постоянным посетителем салона маркизы и Тьер. Так что получить дочери наполеоновского маршала билет в почетную ложу не составляло труда.
Устроившись в ложе, барон достал лорнет и стал рассматривать зал заседаний, напоминающий Оперу. Ложи для именитых зрителей, мягкие кресла партера, позолота и лепнина. Только вместо сцены трибуна для ораторов и кафедра для Президента Собрания.
За спиной президента стену украшал гобелен, повторяющий фреску Рафаэля «Афинская школа». По замыслу архитектора образы великих мудрецов прошлого должны были побуждать к мудрости нынешних депутатов. Что ж, этот гобелен выглядел в парламенте более естественным, чем ранее висевшая на этом месте картина, на которой король Луи-Филипп принимает присягу.
Тьера еще не было в зале и большая часть консервативных депутатов тоже еще отсутствовали. Республиканцы кучковались вокруг харизматичного Гамбетты. Еще весной Гамбетта призывал империю уступить место республике. Но с началом военных действий он отбросил прочь призывы к революции, считая, что перед внешним врагом нация должна сплотиться. Похвальное, но запоздалое решение.
Законодательный корпус Франции накануне войны всячески урезал военные расходы. Уменьшались ассигнования на постройку и содержание крепостей, производство оружия. Постоянно сокращали армию. Либеральное большинство оптимистично верило в победу гуманистических идей и неизбежное всеобщее разоружение в Европе. Верило настолько, что 30 июня 1870 года депутаты предложили сократить ежегодный призыв до 10 000 солдат и офицеров.
С трибуны депутаты неустанно упрекали армию и правительство в том, что те провоцируют миролюбивых соседей. А увеличение ассигнований на армию только спровоцирует военный конфликт.
Даже Адольф Тьер, старый оппонент режима Наполеона III и противник войны с Пруссией, и тот, слушая выступления своих коллег-депутатов, не удержался от язвительного замечания с трибуны парламента: «Чтобы рассуждать о разоружении при нынешнем положении в Европе, нужно быть глупцом, причем неосведомленным глупцом».
В противовес настроениям Законодательного собрания окружение императора, включая военного министра Лебёфа, наоборот, стремились увеличить расходы на оборону, предсказывая скорую войну. Но и тогда, когда военный бюджет на 1870 год сократили сразу на 13 (как специально с цифрой подгадали!) миллионов, Лебёф оптимистично заявлял императору:
