Может быть. Судских понял: есть иные силы, способные даже на смертном одре заставить умирающего унести тайну с собой.
«Опять же, он еще там, всего лишь в бреду...»
После ухода Судских Гуртовой полежал в некотором оцепенении, потом, собравшись с силами, принял лекарство и взял телефонную трубку. Патронажная сестра приходила три раза в день, охрана всегда находилась снаружи, Гуртовой так распорядился, и его не оспаривали. У каждого свои причуды. Если это причуды...
Он с паузами набирал цифры нужного номера. Передохнув, поднес трубку к уху.
— Алло. Я это. Версия подтверждается. Дискеты у Мастачного.
1—4
Хоронили Гуртового погожим октябрьским днем. Людей собралось довольно много. Эксцессов не случилось, и казаки практически бездействовали, многотысячная процессия повода не дала. И не с чего. Гуртрвой в памяти россиян остался незлобивым, невороватым, успевшим сделать для них нечто конкретное, и прощались с ним с тихой печалью, тихо переговаривались в тихий день осени.
Процессию до самого кладбища возглавляли Воливач и Гречаный. Шли неторопливо, словно обдумывая прошедшее и будущее.
— Хреновато будет без Гуртового, — сказал Гречаный Воливачу, когда процессия расползлась по аллеям Кунцевского кладбища и охрана пропустила к месту погребения только ближайших соратников.
— Справимся, — ответил Воливач, думая о вещах существующих.
На лице его не отразилось ничего, кроме покорности судьбе — обычная кладбищенская мина, а внутренне он благодушествовал: ушел из жизни претендент номер один на президентское кресло.
Гречаный и тем более Воливач проигрывали в популярности Гуртовому. Первый искренне жалел человека, благодаря которому Россия сумела избежать на этот раз безумных трат перестроечного периода. Он толково распорядился малыми финансами, малым недовольством, хорошо разобравшись в психологии россиян советского образа мышления. Ему не нужны были дворцы и загородные виллы, к чему стремились, мало-мальски оперившись на государственных харчах, бонзы, ему не приходилось выводить в люди кодлу разномастных родственников. Обреченный на смерть, он оставался в большом деле и тем снискал уважение.
Воливач не видел в Гуртовом конкурента. Чутьем опытного гэбиста он распознавал в нем не только качества бессребреника, были и другие, которые оставались в тени от простого люда. Часто в прошлом он ощущал нажим на себя, если речь заходила о Гуртовом: требовалось сказать нет, а из него вытягивали да. Какие силы? Да никакие. Один звонок, другой, третий, и как бы между прочим излагалось мнение, но мнение одного плана: надо бы сказать да. Кто-то стоял могущественный за спиной Гуртового? Да никто не стоял, под лупой не обнаружишь: мнение формировалось из обычного движения в воздухе, от дуновения ветерка. Скажешь нет, можно поднять бурю — мешают хорошему человеку.
Молодым гэбистом в пору начала правления Брежнева довелось Воливачу принимать участие в задержании главаря крупной ростовской банды. Им оказался простой сапожник на рынке. Никакой атрибутики главаря, никаких сберкнижек, а повиновались этому бессребренику и крупные обкомовцы, и заправилы торгов, и милицейские чины, не зная его в лицо. Идейный противник советской власти? Никаких следов. Он исчез бесследно, едва поступил приказ свыше рубить концы. Будучи руководителем" ведомства, вспомнил о нем Воливач, велел разыскать концы закрытого дела. Погибло несколько его опытных работников, а результатов повторное расследование так и не дало. И звонок был сверху: «Вам что, нечем заниматься?» Такие вот дела со скромными и честными бессребрениками. Воливач всегда вспоминал ростовского сапожника, едва речь заходила о Гуртовом. Не любил он его. Помощь принимал и в любой момент ожидал подвоха. С Гречаным он не заводил разговора о нем, не хотел навязывать свои убеждения, еще не хватало ссориться из- за предубеждений.
А назревал такой разговор. Как-то Гречаный обронил фразу, когда речь зашла о Судских: «Отмеченных печатью высоких качеств рано или поздно находит дьявол и не отпускает их никогда». «Кто это сказал?» — заинтересовался Воливач. «Великий магистр ордена тамплиеров Яков де Моле». «Его потом казнил какой-то король, подчистую его сторонников вырезал, — припомнил Воливач. — Толковый мужик был». «Толковый? — усмехнулся Гречаный. — Этот толковый мужик, давший обет бессребреничеству, основал гигантскую финансовую империю. Масон! Его преподнесли нам как мученика, а на его руках крови побольше, чем на руках Филиппа Красивого, казнившего де Моле. Это на масонские денежки вскормили Маркса и Ульянова, а этот толковый мужик еще тогда повелел выделять умных и талантливых, всеми средствами привлекать их в масоны, в слуги, понимай, дьявола».
Обоим судьба Судских была не безразлична, каждый по- своему они пеклись о нем, выражали симпатии.
Пока Воливач и Гречаный ладили.
