— А что сделала Церковь для смертных?
— Ничего, — разумно согласился отец Потап. — А почему она должна давать что-то? Иллюзии, сын мой, они приятней гнилой картошки.
— Ни гроша не дам, — надоело ерничать Цыглееву.
— А зря. Сейчас иллюзии нужнее денег. Народишко взбунтоваться может, вам же дороже станет.
— Бросьте, падре! Бунты вершат посуху, в воде по уши не до бунтов, вы это не хуже меня знаете.
— А казаки?
— Над ними не каплет. Нужных мы кормим. Овсом и пшеницей они богаты, за здорово живешь лошадей в столицу не погонят. Свергать правительство? У них своя республика. Вообще нет другой силы, способной оспаривать власть у ныне существующей. Паралич. Я, падре, сдуру выменял на горох авианосцы, а моряков для них нет. Боженька роги мои отнял.
— Так верите же в провидение Господне?
— Ни капельки. Закономерность. Испокон веков россияне бились за свободу, пока одна свобода не осталась, а россиян нет. Денег полно, а купить нечего, земли полно, а сеять некому. Нонсенс?
— Есть такое понятие, — мудро кивнул отец Потап. — Только вы не отклоняйтесь. Про обилие денег лучше повествуйте.
Цыглеев вгляделся в Потапа. Иерарх беззубого не пошлет, простуду выдумал, а для важной встречи избрал самого наха- люстого, не лучше ли поторговаться с ним за тот товар, который он предложить может?
«У догматиков всегда есть слабое место: самое красивое впереди, всякие венчики из роз, а зад голый».
— Ладно, падре, — согласился Цыглеев. — Дам я денег. Но на что они Церкви, хотелось бы знать.
— Были бы деньги, — торжествовал внутренне отец Потап, а отвечал смиренно.
— Просто так не дам.
— Отмолим, отстоим, власти ныне сущей хвалу воздадим! — не отпускал златую веревочку отец Потап.
— Это само собой. А нет ли более существенного для мены? — прицелился Цыглеев. — Отец Потап, остановите потоп, — впервые за беспредметный разговор оживился премьер.
— Сколько дадите? — оживился и батюшка.
— Сколько надо?
— Все.
Цыглеев присвистнул.
—- А кто народ кормить будет?
— Церковь прокормит, — снял ноги с каминной плиты отец Потап, приготовившись ко второму раунду.
— Ишь ты, — смотрел на него Цыглеев и размышлял: только ли наглость движет попом, или Церковь обладает неведомым?
Цыглеев повернулся в сторону секретаря:
— Максим, сколько в казне?
— Триста миллиардов золотников, восемьсот миллиардов долларсй и еще пятьсот в разных валютах. Чистого золота четыре тыщи тонн, — заученно ответил секретарь.
— Слышите, святой отец? И это все за иллюзию?
