После разговора магистр некоторое время находился в оцепенении, и помощник терпеливо ждал. Когда он заговорил, в его голосе потухли все краски.
— Игнасио, мы не можем платить такую цену, не можем поставить братство в положение рабов. Какое время понадобится для полного и детального уточнения расчетов?
Игнасио понял ход его мыслей.
— Великий магистр, за неделю мы составим сводные данные, другая неделя потребуется на составление таблиц...
— Не успеваем, — оборвал его магистр. — У нас только один выход: сделать господина Цыглеева сговорчивым. Пойти на любые затраты и жертвы, но опередить Момота.
— Вы правы, великий магистр. Нужно немедленно помешать выходу субмарины к Цыглееву.
— Я думал об этом. Ее можно перехватить на пути?
— Рискованно. Притом неизвестно, чем станет защищаться подводная лодка. Но остановить ее можно, — сказал Игнасио и поклонился, давая понять, что лишь величие ума великого магистра дает возможность остальным думать в унисон, не опережая хода его великой мысли.
— Говори, — разрешил магистр.
Игнасио поклонился и начал:
— Защитный пояс охватывает только ковчег Момота и не спасает прочие корабли в надводном положении.
— Именно! — подхватил идею Бьяченце Молли и превратил в свою. — Кто сейчас патрулирует ковчег Момота?
— Ударный атомоход коммодора Тиммсона.
— Связь!
Через пять секунд Бьяченце Молли держал микрофон в руках:
— Коммодор, примите задание.
— Великий магистр, я готов.
— Самонаводящей торпедой уничтожьте субмарину «Ариец». Не дайте ей уйти под воду.
— Будет исполнено, великий магистр!
Коммодору не дадут шанса уйти живым, понимал Бьяченце Молли, но цель оправдывает средства, и Тиммсон знает это. Во имя благой цели каждый член Ордена готов отдать свою жизнь.
Теперь он станет хозяином положения, и Цыглееву предстоит поступиться принципами.
— Ах, Игнасио! — вернулось хорошее настроение к магистру. — Побеждает все же человек, а не бездушный электронный разум. В наши дни были упоительные часы, когда яблоки пахли яблоками, запах женщины пробуждал в мужчине силу. Мы добивались и добиваемся естества вещей, а Церковь требует смирения. Мы хотим для всех без исключения свободы, равенства, братства, а Церковь — рабства, лицемерно называя его божьим. Мы победим, Игнасио, ибо нет для человека лучшей доли!
