Судских перепробовал все возможные варианты связать- , ся с Гречаным, не вышло, он плюнул и позвонил Момоту, ч/у жалуясь на беспредел ^правящих лакеев. Оба, кстати, стали v негосударсТРШйми лицами и выпали из списка гласных.
— Зачем ты так домогаешься его любви? — выслушав Судских, спросил Момот.
— Но кому еще говорить о делах экстраординарных? Климат катастрофически меняется, продуктов питания недостает, молодежь поглощают разврат и отчуждение!
f — Брось ты кликушествовать, Игорь! Жила Россия в мед- ^ / вежьей берлоге и будет жить, посасывая лапу. Так проще. '■J Был у нас с тобой светлый период, и, как любое счастье, он кончился вдруг. Поэтому, если хочешь продлить счастье, давай под мое крыло, и займемся поиском рецепта долголетия, — предложил Момот.
— Какое еще долголетие? — почти возмутился Судских.
— Самое обычное, — простенько, как о пошиве штанов, ответил Момот. — Нормальное. Которое все называют счастьем.
Договорились встретиться завтра.
Дома Судских долго раздумывал, а надо ли ему под старость впрягаться в воз, который окажется для него явно неподъемным, и надо ли это России, когда президенту абсолютно безразлично? И надо ли это ему, не лучше ли отгородиться от всего и жить тихо в отдалении? Никто ведь не мешает...
Лайма рассудила по-женски мудро:
— В окружении президента друзей не бывает. Есть нуж- w ные люди и обязательные. Георгий правильно говорит: есть V/ смысл сбиться нам в кучку. И поверь мне, дело, которое он
затеял, будет и приятным, и полезным для всех. Дядя никогда на корзину не работает и продаст его с максимальной выгодой.
«Что ж такого он задумал? — пытался вычислить Судских. — Ладно, все равно заниматься нечем».
Они встретились с Момотом, и разговор состоялся. Но такого Судских не ожидал.
Начало его было вполне прозаическим: Гречаный выделил средства и все необходимое для уникальной климатологической лаборатории.
— Какова моя роль? — поинтересовался Судских.
— Примерно то же самое, что ты делал в УСИ, — ответил Момот. — Собирать и обобщать данные.
— Староват я для этого, — усмехнулся Судских.
— Твоему старшему семь лет, второму четвертый, а Лайма что-то о третьем намекала. И какой ты старый?
— Это разные вещи, — смутился Судских.
