Весть о мятежниках в Симабаре еще не достигла Эдо, а постаревший хатамото князя Датэ Масамунэ появился в новом замке Токугава. Помня заслуги его сюзерена, Иэмицу принял Хасэкуру с почетом. Редко кому выпадала честь быть принятым в южном крыле замка, куда допускались самые именитые гости и приближенные сегуна. Усадив его рядом, Иэмицу повел разговор.
— Ты знаком с последователями Киристо?
— Да, мой правитель, — с особым почтением поклонился самурай. — Я был принят самым главным монахом в Риме. Его зовут папа, отец всех верующих в Киристо.
— Что ты можешь сказать о нем?
— Что это старый человек, которого избирают на папство из ближайших помощников, как делают это буддийские монахи. Говорил он неумно и неинтересно, во всем ссылаясь на своего Киристо, будто это не придуманный дайме с неба, а грозный земной князь. Все обязаны восхвалять Киристо и
I бояться его. Простолюдины и князья, кланяясь Киристо, I убивают и обманывают друг друга, убивают подло, живут гряз- I но с его именем, понятие чести у них отсутствует. I — Почему ты так зол на них? — удивился Иэмицу. — f ^ Одна желчь в твоем рассказе, г —
I * Хатамото — знаменосец. Так называли самых преданных васса-
| лов князя, которым вменялось, идя на битву, надевать на спину по- * добие знамен-крыльев. Как правило, эти самураи пользовались особым почетом и привилегиями сюзерена.
— Мне было неприятно видеть нахальство тамошних мо^ нахов, чего не скажешь о наших. Одеты они мрачно, и мысли их мрачны. За мельчайшую провинность они вызывают солдат и безжалостно сжигают в огне бедных людей. Они могут оклеветать даже князя и отобрать его земли в пользу Церкви именем Киристо. Для них правил не существует, и никому из земных князей они не подчиняются. Мне они казались жирными черными червями, на которых даже рыба не клюет. Однажды в харчевне я расплачивался за ужин и ночлег золотыми монетами. В углу дремали два монаха в черных сутанах с капюшонами. Услышав звон золота, они сразу ожили и, подскочив ко мне, стали требовать деньги, иначе меня назовут шпионом. Спасибо заступничеству судьи и моим верительным письмам от папы, когда меня приволокли в суд. Я показал их, и меня отпустили, но десять золотых присудили отдать монахам во славу святого Франциска, а пять судье за разбирательство. Больше денег у меня не осталось. Если такие грязные законы и люди, бог их не чище.
Иэмицу долго и с удовольствием смеялся. Потом спросил насмешливо:
— А ты хотел бы вновь побывать в Европе?
