–
–
Какое-то время мы стояли молча, мокрые и потрясенные, – а потом я взорвалась от смеха.
– Твою мать! – шипел Лал. – Твою мать! – повторил он сквозь сжатые зубы. – Твою мать, вот овца, она ж холодная!
Я двинулась было ему навстречу – но не могла тронуться с места. Спрыгнув с перил, он осел внизу жалкой кучкой.
– Чертова. Старая. Карга!
Волосы его прилипли к лицу. Мой беззвучный хохот плавно перешел в сдавленное хихиканье.
– Как она меня назвала? – спросил он.
– Сукин сын, американский придурок…
Отбросив назад волосы, он подошел к моему несчастному брошенному велосипеду.
– Однажды мы с друзьями курили у дверей бара в четыре утра, и какая-то сумасшедшая сбросила сверху прямо на асфальт рыбьи кишки, – сказала я ему.
– Но ты-то сухая! – проворчал он.
– Зато такая пьяная, – хмыкнула я.
Он наклонился ко мне и протянул свою холодную, мокрую руку.
На другое утро, проснувшись, я обнаружила, что лежу, свернувшись калачиком и прижавшись к обнаженному телу Лала. Немилосердное солнце светило сквозь открытое окно, и дневная жара уже начинала понемногу придавливать нас, подобно пресс-папье. В мозгу одна за другой лениво оживали шестеренки – как в скрипучем, допотопном счетчике монет. «Я знаю этого человека?» Есть. «Я дома?» Есть. «На мне ничего, кроме тоненьких черных трусиков, – это хорошо?» Есть.
Высвободившись из его объятий, я лениво сползла с постели. Отражение в зеркале удовлетворительное, отметила я, испытывая облегчение от того, что по крайней мере на мне приличное нижнее белье. На пути к чайнику всеми силами старалась восстановить в памяти то, что произошло прошлой ночью (а вернее – всего-то пару часов назад). Я что, с ним переспала? Тут перед глазами яркой вспышкой возникла картинка: мы, шатаясь, входим в мою квартиру и я решительно – голосом пьяного в стельку старосты школы – заявляю, что ни за что не стану с ним спать после «того ужасного унижения»; а потом скидываю одежду прямо перед ним, валюсь на постель – и отключаюсь.
Вскипел чайник. Я бросила на Лала беглый взгляд, с грустью отметив то место, где только что лежало мое тело. Вспомнила момент нежности, когда во сне он протянул руку и взял меня за подбородок, потом притянул к себе и любовно погладил по бедру. «Интересно, кто ему снился?» – невольно подумала я.
Заварив чай, я села, скрестив ноги, на пол у окна. После обеда мне нужно было ехать на Лионский вокзал, чтобы сесть на поезд до Марселя. На экране телефона высветилось сообщение от Анны:
«Дженни встретит тебя вечером на вокзале, дорогая. Пастис[87] ждет!»
И от Эммы:
«Ты жива?»
Когда я вышла из душа, Лал наконец очнулся.
– А, – сказала я, убирая влажные волосы в пучок на макушке. – Доброе утро.
Он моргнул, и по его лицу я увидела, что в голове его медленно оживают воспоминания о прошлой ночи.
– Чаю хочешь? – спросила я, четко осознавая, что в комнате нет ни одного уголка, где можно было бы одеться, не будучи полностью в его поле зрения.
– Чаю? Да, – буркнул он. – Пожалуйста.
– Кстати, где-то через час мне надо ехать, – неловко сказала я.
– Да, конечно, – вежливо кивнул он. – Да и мне, если честно. Надо вернуться в ту квартиру, где мы были вчера, к моему другу.
– Молока?
Он подозрительно сощурился.
– По-моему, ты слишком долго прожила во Франции.
– Куда отправишься? – спросила я, глядя, как белые облачка медленно расплываются в чае, от чего тот мутнеет.
Присев рядом с Лалом на постель, не без задней мысли распустила свои влажные волосы, в надежде, что они аккуратно ниспадут по плечам и я стану похожа на загадочную водяную нимфу.
– В Италию, – ответил он. – У моего друга дом в Тоскане.
Логично; в целом он был похож на человека, у которого может быть друг с домом в Тоскане.
– Здорово.
Он всячески избегал моего взгляда, и мы стали вместе рассматривать обои, отслаивающиеся возле окна словно омертвелая кожа.
– Значит, с Францией покончено, – сказала я.
Он пожал плечами. Я встала и отошла к плите, чтобы между нами возникло некое подобие дистанции. Настало время вымученных шуток.
– Ну, спасибо хотя бы за потрясающий музыкальный номер!
Он притворился смущенным.
– Хорошо, что та бабулька не разделывала рыбу.
