Я помолчал, чтобы невысказанное подозрение повисло в воздухе; потом демонстративно откинулся в кресле, пуская облачка сигаретного дыма.
– Какие планы на обед?
– У меня есть идеи и получше, чем просто жевать.
Никогда не мог понять, была ли ее прямота отрепетированной или искренней, – но был за нее благодарен. К черту самоедство. Да здравствует равенство и братья по оружию. Я считал себя феминистом. В конце концов, на дворе был уже 1987 год, и все сходились во мнении, что и женщины давно ждали этого момента. В голове вдруг возник призрачный образ Дженис Джармен после танцев в старших классах женской гимназии Бертли Коммон: половина одиннадцатого, влажная от росы трава, мои неловкие руки, лихорадочно пытающиеся задрать на ней бледно-голубое атласное платье – которое уже в следующую секунду она чопорно одергивает. Блестящий полиэстер брюк, позаимствованных у старшего брата, распирает от эрекции. Вот уж два года, как вышло стихотворение Ларкина «Чудесный год», но у семнадцатилетних йоркширских старшеклассников секс все еще был лишь в мечтах.
– Гляжу на вас – и вижу себя, – сказал я.
– Тогда, надеюсь, вы такой же нарцисс, как и я, если верить моим коллегам.
– Чем займетесь сегодня вечером?
– Исследованиями. Я ведь готовлю биографию писателя – прямо у него дома.
– О нет, только не у меня дома. Я хочу куда-нибудь выйти.
– Отлично, – подхватила она. – Десять часов, по Фрейду, – а потом посмотрим, что подскажет нам ночь.
Для туалетной кабинки здесь было даже чисто. Дурман кружил мне голову, и все, казалось, двигалось с удвоенной скоростью. В ушах гулко отдавался ритм музыки и ее прерывистое дыхание. Я заломил вверх ее изящные белые руки и резко, через голову, стянул с нее блузку. Кожа ее в ультрафиолете светилась синевато-белым; я чувствовал, как она на ощупь ищет пуговицы моих джинсов. Я прижал ее к влажной стене, и мы поцеловались. Глаза ее сияли. Она отстранилась и подставила мне свою обнаженную шею. Ухо мне обжигало ее дыхание, она была так невероятно сексуальна. Разве могло что-то пойти не так?
– Ох, – она расстегнула мои джинсы и на мгновение скривилась от разочарования – но тут же взяла себя в руки и опустилась на колени. Я закрыл глаза, откинулся назад и растаял от жара ее рта – причем «растаял» в прямом смысле этого слова. В конце концов она сдалась, смущенно улыбнулась, встала и снова принялась меня целовать, тихонько постанывая, – наверное, чтобы подбодрить. Я и сам пытался это сделать. Она обхватила мою свободную руку и провела пальцами по кружевной оборке своих трусиков.
– Как-то неловко вышло, – сказал я наконец, прочистив горло.
Она вздохнула, стиснув зубы и широко распахнув глаза в обрамлении лиловых теней и угольной подводки.
– Когда мы танцевали, ты был так возбужден!
– Дело вовсе не в тебе, правда.
– Да я знаю.
С секунду мы помолчали; она решительно смотрела в пол. Откуда-то снаружи кабинки раздавались вопли:
– С такой прической он похож на Трейси Торн – только ни капли ее таланта!
– Со мной такого отродясь не бывало, знаешь ли, – повторил я.
– О, время от времени это происходит даже с лучшими.
Джоанна одарила меня снисходительной, почти материнской улыбкой, разгладила юбку и безуспешно попыталась ликвидировать потеки туши под глазами.
– Ну что, – произнесла она, – идем обратно?
В лучах закатного солнца водная гладь переливалась перламутрово-серым, словно раковина устрицы. Блики гаснущего света, сверкая, отражались от воды до самого горизонта, сливаясь с сиренево-оранжевой дымкой. Я вглядывался в темные морские просторы. Все дальше и дальше отходя по песчаному пляжу от дома, я уже не слышал, что там происходит, – остался только треск цикад.
Теперь, когда приехали все остальные, мне приходилось выбираться с ноутбуком на пляж и делать вид, что работаю, – хотя в голове моей, конечно, царила абсолютная пустота.
– О, Майкл, ну не будь ты таким асоциальным! Том вот готовит апероль-спритц – останься с нами!
– Нет, Дженни, оставь его! – ядовито-сладким голосом пропела Анна. – Он
Ох уж этот убийственный тон с заговорщицким подмигиванием: ее муж, так долго переживавший творческий застой и ничего не писавший, снова
Мой семидесятый день рождения приближался с ужасающей скоростью, и все же, в эти несколько месяцев, с момента появления Лии, время будто бы замедлило ход. Теперь прошедшие десятилетия сжались, подобно мехам аккордеона, и, чтобы их коснуться, достаточно было лишь протянуть руку. Глотнув пастиса, я закрыл глаза.
