Недрогнувшей рукой придвинув свободный стул, я продолжал ее заговаривать – пока наконец она не сдалась и не уступила моим чарам. Потом она призналась, что ей, в общем-то, плевать на Тони – просто она испытывала врожденное недоверие к любому, кто мог «вот так жонглировать словами». Я привык к девушкам, подобным Дженни, колким и язвительным, – и оттого меня еще сильнее поразило, что в глубине души она была удивительно добрым человеком. К рождественским каникулам она стала моей первой подругой, и, когда на третьем курсе отправилась учиться в Болонью, я искренне по ней тосковал. А потом, в конце того же года, она сделала нечто настолько абсурдно-самоуверенное (в этом была вся Дженни), что я – получивший совершенно заурядное и скучное воспитание – поначалу не мог в это поверить. Она решила на какое-то время «отложить учебу» и «немного пожить для себя». Видимо, такие как Дженни, могли себе это позволить. В конце сентября она вернулась в Лондон и устроилась на какую-то скучную стартовую позицию на BBC.
С тех пор главной темой наших разговоров стали ее жалобы на безвкусное картофельное пюре. А поскольку я собирался познакомить ее с Астрид на территории последней, от Дженни не требовалось особых усилий.
– Так она здесь
– Да.
Мысль о том, что кто-то может состоять на столь приземленной должности, как официант, была Дженни совершенно чужда. Я толкнул вперед запотевшую дверь.
– Но ведь она, наверное, еще и модель? Нет… Певица? Актриса?
– Вроде того, – буркнул я, пододвигая ей бежевый в крапинку стул и сам плюхаясь рядом.
Внезапно я весь напрягся. В отличие от меня Дженни не привыкла следить за тоном, и теперь ее звонкий голос с отточенными, безупречными интонациями заполнил помещение. Похоже, в ее обществе (где, впрочем, мне всегда было комфортно) мне предстояло раскрыть некую новую грань своего характера.
– Что такое? – спросила она, нахмурившись.
– Ничего.
– Нет, что-то случилось. Ты сейчас утонешь в своем пальто – я даже подбородка не вижу!
– Ничего я не утону.
– Ты нервничаешь! Реально нервничаешь? Ты правда думаешь, что эта шведская русалочка…
– Повторяю: она не шведка.
–
–
Дженни дала насчет Астрид «зеленый свет» (причем, когда я сам использовал это выражение, недобро на меня зыркнула), так что, оставив первую в Портленд-плейс, я вернулся ко второй и пригласил ее на вечеринку у Джулиана, которая должна была состояться следующим вечером. Та даже не пыталась скрыть своей искренней радости.
– В общем, ничего такого грандиозного, – объяснил я, – просто соберемся с друзьями, ребята нам поиграют – у них своя группа… – при виде выражения ее лица я почувствовал прилив энтузиазма, который обычно старался всеми силами маскировать. – К тому же у Джулиана потрясающая квартира. Его мама – из мелкой аристократии (бабушка была внебрачной дочерью Эдуарда VII и светской львицы из Блумсбери или типа того). Бог знает…
Она прервала меня поцелуем, потом взглянула с легким недоверием.
– Все так хорошо – смотри, даже солнышко светит! Как будто весь мир забыл, что уже ноябрь…
В голубоватом предвечернем свете мы дошли до Риджентс-парка и бродили там, взявшись за руки, пока бледный осенний закат не сменился сумерками. Выпили по пинте в одном из пабов Сент-Джонс-Вуда и тайком пробрались в кинотеатр – конечно, не для того, чтобы следить за действом на экране. Там мы остались на второй сеанс, а потом я, словно на облаке, долетел до Шарлотт-стрит и заснул в мечтах об обнаженной Астрид.
На другой вечер мы встретились у входа в «Ройал-Корт»; квартира Джулиана была в двух шагах от Кингс-роуд.
Открыл нам не он, а одна из его многочисленных спутниц. Лицо ее было мне отчего-то знакомо – даже возникло страшное подозрение: подружка Кэти? Подозрение подтверждалось и ее громким, почти что театральным вздохом при виде меня, и недобрыми взглядами, которые она метала в нас с Астрид.
– Майкл, – осклабилась она. – Сколько лет, сколько зим.
– Сэра.
–
– Сара, – скривившись, повторил я.
Она обманчиво-любезно улыбнулась Астрид и протянула руку.
– Астрид.
– Сара, – громко произнес я. – Как замечательно. А где же Джулиан?
