Я вернулась назад. Чуть приоткрыла дверь, чтобы послушать. Все было тихо. Затем прямо у меня за спиной прозвучал вздох. Я отворила дверь и вошла. Няня с младенцем спали. Мейбл тоже спала, прелестная, как усталое дитя; одной рукой она обнимала младенца, прильнувшего головой к ее боку. Я взмолилась небесам о том, чтобы Мейбл никогда не знать страхов, какие изведали мы с моим другом. Чтобы эти изящные ушки не внимали ничему, кроме приятных звуков, а перед этими ясными глазами не представало ничего, кроме приятных картин. Потом я долгое время не могла молиться. Ибо моя молитва была услышана. Мейбл больше ничего не увидела и не услышала в этом мире. И я больше ничем не смогла помочь ни ему, ни ей.
Когда ее положили в гроб, я зажгла восковые свечи, разложила жуткие белые цветы, которые принято присылать в таких случаях, и увидела, что он последовал за мной. Я взяла его за руку, чтобы увести.
У двери мы оба оглянулись. Нам послышался вздох. В пустой безумной надежде он едва не кинулся к жене. И в тот же миг мы увидели эту тварь. Сначала серая, потом черная, она явилась между нами и гробом, опала, сделалась жижей и стремительно влилась в ближайшую тень. А ближайшей была тень от гроба Мейбл. На другой день я отправилась домой. Приехала его мать. Она всегда меня недолюбливала.
Мисс Иствич примолкла. Думаю, она совсем забыла о нашем существовании.
– А позже вы его видели? – спросила младшая из нас.
– Только однажды, – ответила мисс Иствич, – и между мной и им сидело что-то черное. Но это была всего-навсего его вторая жена, плакавшая у гроба. Не очень-то веселая история, так ведь? И ничему не учит. Я никогда ее никому не рассказывала. Вспомнила, наверное, оттого, что увидела его дочь.
Она посмотрела на дверь гардеробной.
– Дитя Мейбл?
– Да… и точное ее подобие. Лишь глаза – его.
Младшая из нас обхватила ладони мисс Иствич и принялась гладить.
Внезапно домоправительница рывком высвободила руки и выпрямилась во весь свой немалый рост. Кисти ее были стиснуты, глаза выпучены. Она наблюдала за чем-то для нас невидимым, и я поняла, о чем думал библейский персонаж, сказавший: «Дыбом стали волосы на мне».
То, что она рассматривала, находилось не выше ручки двери, которая вела в гардеробную. Взгляд мисс Иствич все опускался и опускался, зрачки расширялись и расширялись. Я следила за ее взглядом, нервы были напряжены до предела… и я почти увидела… или в самом деле увидела? Не могу сказать наверняка. Но все мы услышали протяжный дрожащий вздох. И каждой показалось, что он прозвучал прямо позади нас.
Я первая схватила свечу, которая закапала на мою трепетавшую руку, и кинулась вслед за мисс Иствич к девушке, которая лишилась чувств во время рождественского танца. Но, когда мы отвернулись, младшая из нас первой обняла своими худенькими руками шею домоправительницы, как обнимала потом еще много раз в новом доме, куда пригласила ее вести хозяйство.
Доктор, пришедший утром, сказал, что дочь Мейбл умерла от болезни сердца, унаследованной от матери. Оттого-то она и потеряла сознание во время второго убыстрения. Но я иногда задавалась вопросом, не унаследовала ли она чего-то от своего отца. Я вовек не забуду выражения, застывшего на ее мертвом лице.
Было ясно, что сани из Веймора не приехали; и продрогший юный путешественник, который так рассчитывал поскорее сесть в них, когда сходил с бостонского поезда на узловой станции Нортридж, очутился один-одинешенек на открытой платформе, беззащитный перед натиском зимней ночи.
Хлеставший его ветер прилетел из обледенелых лесов и с заснеженных полей Нью-Гемпшира. Казалось, он пересек безбрежные мили промерзшей тишины, наполнив их таким же холодным воем и отточив края о такой же безрадостный черно-белый пейзаж. Темный, всепроникающий, острый, как меч, он то оглушал, то атаковал свою жертву, словно матадор, который то взмахивает плащом, то вонзает бандерильи. Эта аналогия напомнила молодому человеку о том, что у него самого плаща нет, а пальто, в котором он успешно противостоял относительно умеренному бостонскому климату, на открытых ветру высотах Нортриджа показалось не толще бумажного листка. Джордж Фэксон отметил про себя, что назвали станцию на редкость удачно. Она лепилась к открытому уступу над долиной, из которой взобрался поезд Фэксона, и ветер прочесывал ее стальными зубьями – путешественник так и слышал, как они скрежещут по деревянным стенам станционного здания. Других строений поблизости не было: деревня находилась гораздо дальше по дороге, и туда – поскольку сани из Веймора не приехали – Фэксону волей-неволей предстояло пробираться сквозь сугробы высотой в несколько футов.
