– Ах, Филип, – сказал он однажды вечером, когда мы встали на якорь в небольшой бухточке у Милфорда в штате Коннектикут. – Венецию мне никогда не забыть. Вот это… – он указал на посеребренную луной водную гладь, – вот это напоминает мне о ней. Покой, очарование, красота. Когда я приехал, уже настала ночь, и мне показалось, будто я вступаю в обитель мертвых. Ни суеты большого города, ни шума, ни грохота; ничего, кроме массивных строений, встающих из спокойных вод наподобие гигантских гробниц. Когда же мой гондольер взялся за весло и черная, как погребальный покров, лодка, которой я доверил себя и свой саквояж, заскользила по неосвещенным протокам, на меня мощной волной нахлынула меланхолия; но вот из узких улочек мы вырвались на ослепительный простор Большого канала, и меланхолия рассеялась без следа: отовсюду потоками лился свет, огни множились, отраженные в тихих водах, по которым стремительно летела моя гондола. Передо мной словно бы приоткрылись райские кущи, и на пороге своего дворца я помедлил, желая, чтобы плавание продлилось в бесконечность.
– Выходит, ты остановился во дворце? – Меня позабавил размах его воображаемой поездки.
– Конечно. Почему бы нет? Венеция, Фил, не то место, где я соглашусь остановиться в отеле. Венеция принадлежит прошлому, когда отелей не существовало, и я, чтобы быть en rapport[17] с окружением, поселился, как уже было сказано, во дворце. Он расположен, разумеется, не на центральных улицах, но все же это дворец, красивый дворец. А улица! Это живописный ручей, где резвятся мириады золотистых рыбок; при появлении гондолы они прыскают врассыпную, чтобы переждать в укрытии, пока нарушитель спокойствия не выйдет в Большой канал; после этого неспешно выплывают, чтобы вновь позолотить своей чешуей серебряную водную гладь.
– А не ударился ли ты в расточительность, Том? – спросил я. – Дворцы – недешевое удовольствие, так ведь?
– Нет-нет, – возразил он серьезно, словно в самом деле совершил поездку и теперь делился добытыми сведениями, – никакая это не расточительность. Учти, что в Венеции любой пригодный для обитания дом именуют дворцом, а также что не нужно платить чаевые слугам, поскольку их попросту нет; к твоим расходам на освещение, то есть на свечи, не добавляются прибыль хозяина, плата консьержке, горничной и прочие, по отдельности мелкие суммы; это из-за них гостиничный счет воспринимается как грабеж на большой дороге. Нет, в целом во дворце жить дешевле, чем в отеле, побочные расходы меньше и случаются не так часто; а кроме того, ты ни от кого не зависишь. Мне достался дворец из самых красивых. У меня вроде бы есть картинка.
Порывшись в сумке, Брагдон вынул небольшую фотографию без рамки с венецианской уличной сценкой, указал на нарядное здание слева и уверил, что это его дворец, хотя название он забыл.
– Кстати, – сказал он, – замечу в скобках: по-моему, ради большего vraisemblance[18] наших заграничных путешествий стоило бы время от времени иллюстрировать их фотографиями. Как ты думаешь? На Двадцать третьей улице, у Бланка, их продают по четвертаку за штуку.
– Отличная мысль. – Меня позабавил основательный подход Брагдона к Венеции. – Так нам будет гораздо проще вспоминать то, чего мы не видели.
– Да, – кивнул Брагдон, – а кроме того, это удержит нас от преувеличений.
Он стал рассказывать дальше о месяце, проведенном в Венеции, как нанял на весь срок гондолу у красивого венецианского юноши, чье имя значилось на карточке (Том напечатал ее специально для этого случая):
ДЖУЗЕППЕ ДЗОККО ГОНДОЛЫ КРУГЛОСУТОЧНО
На углу Большого канала и улицы Гарибальди
– Джузеппе – человек яркий, – продолжал Брагдон. – Наследник минувшей эпохи. Распевал, как птичка, по вечерам привозил к моему дворцу своих друзей, причаливал лодку у столба перед дверью, и целый час они хором исполняли для меня нежные итальянские мелодии. Лучше, чем опера, а стоило мне всего лишь десять долларов за весь сезон.
– А что, Том, этот Джузеппе говорит по-английски? – осведомился я. – Или ты владеешь итальянским? Хотелось бы знать, как вы общались между собой.
– Думал, думал я над этой неувязкой, дорогой мой Фил, – отозвался Брагдон, – но ни к чему не пришел. Я спрашивал себя, что правдоподобней: чтобы Джузеппе говорил по-английски или я – по-итальянски? Последний вариант казался мне предпочтительней: легче представить себе американского торгового посредника, владеющего итальянским, чем итальянского гондольера, владеющего английским. С другой стороны, мы желаем, чтобы наши отчеты о путешествиях были правдоподобными, а тебе не хуже меня известно, что я не знаю ни слова по-итальянски, а насчет предполагаемого Дзокко – кому ведомо, может, он болтает на английском, как на своем родном? Честно говоря, Фил, я надеялся, что ты не задашь этот вопрос.
– Хорошо, беру его обратно. Речь идет о мысленном путешествии, так что мы вольны принять любое решение.
– Думаю, ты прав.
