– До пятнадцати лет в лесу жил, – подтверждал он. – Вы, может, читали в моих книгах, что папа у меня был лесник. Мы жили всей семьёй на лесном кордоне, сколько я помню себя и до пятнадцати лет, а это уже юноша, – улыбался он. – Всё детство прошло в лесу…
Мама говорит ему:
– А потом что?
Старик переспрашивает:
– Что – потом?
Мама уточняет:
– Ну, после пятнадцати лет?
Старик отвечает:
– В район поехал, в училище поступать. Надо было дальше учиться, чтобы родителям помогать. Так-то я в деревенскую школу ходил, семь километров туда, семь назад. Только в большие морозы оставался ночевать у товарищей…
Мама спрашивает:
– А после, значит, поехали на лесника учиться?
Старик отвечает уже с лёгкой досадой, как будто ему вдруг разговор надоел:
– На токаря, в городское училище я поехал. Там койку давали в общежитии, и работали мы, ребята, с первого курса на фабрике. На ноги свои становились. А в тридцать два года я учился заочно в университете – и тут понял, что могу писать книги. Читать-то всегда я любил. И тут вдруг – сам. Про это я рассказываю в предисловии вон к той книжке, – кивает он в сторону книжной полки.
И мама скажет потом:
– Углядел.
У Павлика с мамой дома стоят две книжки с фамилией соседа-старика на обложках. Обе обложки истрёпанные, с обломанными, махристыми уголками. И внутри у страниц загнуты уголки, бумага мягкая, серо-жёлтая. Станешь листать слишком быстро – и сразу треск и кусочек у тебя в руках остаётся. Мама говорит Павлику: «Поставь-ка на место, пока совсем не изорвал».
Она читала эти книжки, когда была маленькой. И у неё их брали одноклассники, поэтому книги стали такими старыми. Мама говорит, что раньше книг было мало и их часто печатали на серой бумаге, без картинок, даже для детей. Сейчас-то кто станет читать такие? Павлик открыл одну из любопытства, когда мамы не было, – а там про слепую лошадь. Вроде жила она в деревне около леса – а где она ещё могла жить, если про неё Игнатий Иванович написал? Взрослые хотели что-нибудь сделать с ней, потому что от неё не было пользы, а дети защищали её и сами кормили и ухаживали за ней.
Павлик не был в деревне, и лошадь он видел только на площади в праздник. Он даже катался в повозке, и ему разрешили дать лошади хлеба с солью. Было страшно, хотя она только губами дотронулась до его пальцев, не укусила. И он жалел теперь, что так сильно боялся – и не поглядел, какие у неё глаза. Вот совсем он её глаз не помнил.
А у той, в книжке, глаза были грустные, и не сразу можно было понять, что она ими не видит. Маленькая лошадка на площади, должно быть, видит, куда тянуть повозку с детьми, но отчего-то её стало жаль заодно с этой, из книжки. Павлику хотелось ещё раз увидеть городскую лошадку, поглядеть, какие у неё глаза, и ему надо было всё время ходить на площадь – он каждый раз уговаривал маму сделать крюк, когда они шли по городу. Но больше они лошадку не видели, и он думал, что с ней могло что-то случиться. Мама сказала: «Проверим в День города. Я думаю, с ней всё хорошо и она точно будет на площади. Ещё раз покатаешься и покормишь солёным хлебом».
Но День города ещё не скоро – только летом. В другой раз Павлик взял вторую книжку. Она опять была про детей, которые жили около леса. Только одну их подружку увезли в город, и она там лежала в больнице. Она думала, как потом поймает как-нибудь зайца, чтоб он жил у неё, но она умерла. Павлик заметил, что у него капают слёзы – бумага их впитывала очень быстро и становилась прозрачной, сквозь одни буквы проступали другие, так ничего и прочитать будет нельзя. Он испугался, что испортил книжку, поскорее закрыл её и поставил назад на полку. «Не стану, – думает, – больше читать, что пишет Игнатий Иванович».
Но оказалось, поздно решил: про девочку-то он уже прочитал. С ним в классе училась Катя Анохина, она больше болела, чем в школу ходила, и все привыкли, что её на уроках нет, а тут Павлик стал вспоминать, как на Новый год Катина мама пригласила нескольких ребят в гости, и его тоже. Синяя ёлка стояла, задвинутая в угол, чтобы можно было танцевать как хочешь, и они прыгали всей цепочкой, схватив за бока друг друга, и Дед Мороз, сам выше ёлки, с выбившимися на лицо угольно-чёрными прядями, прыгал со всеми, вскидывал длинные и тонкие ноги, и красные полы кафтана взметались над ними. Катя сидела в постели, обложенная подушками, и хлопала в ладоши, и чуть что громко смеялась.
Павлик подумал вдруг, что она с тех пор не была в школе. На перемене он подошёл к Марии Андреевне, спросил:
– А когда придёт Катя Анохина?
И та удивилась:
– Вспомнил! Катя Анохина в нашем классе не учится.
– А где… учится?
– В санаторной школе, – сказала Мария Андреевна и посмотрела ему в лицо. – А тебе зачем?
– Низачем, – сказал Павлик и поскорее ушёл в коридор.
Ему хотелось спрятаться, но везде, куда ни глянь, были одноклассники. Мимо него на всей скорости летел Толя Андреев. Павлик посильней оттолкнулся – и прыгнул ему на спину.
Андреев от неожиданности присел, а потом завертелся волчком на месте – и верещит на весь этаж:
– Пашка, смотри, получишь!