— Конечно, — сходу кивнул Кулебякин. — А зачем?
— Машину надо подлатать, нашу с вами любимую. Там урожай собран, и соседи появятся в следующем сезоне только. Место укромное, никто глаза не будет мозолить.
— Гурьев нашу машину угробил? — зло пропыхтел шеф.
— Ничего страшного, пара пулевых в двери. Ну и подвеску перебрать надо. Пока гнался за ним, разбил немного.
— Я не буду спрашивать, что ты сделал с Гурьевым, — сглотнув, проговорил с небольшой тревогой в голосе Кулебякин, — но уверен, что ты сделал всё чисто…
Все же Петр Петрович не такой кремень как я, но держался молодцом.
— Да, не беспокойтесь, комар носа не подточит, — сказал я, прокручивая в голове, как сегодня, всего несколько часов назад, перегнал «двойку» из заводских руин в лес и утопил её в болоте.
То место, трясину, обжитую разве что комарами, за километры обходят и зверь, и человек. Никто в жизни не найдёт машину Гурьева, кроме водяного или лешего.
— Отлично, — потёр руки шеф, затем потрогал раскрасневшийся нос и налил по третьему бокалу, по половинке.
Наш разговор больше напоминал беседу двух мафиозников, чем двух начальников милиции.
— Давай, Саша, за тебя, — выставил бокал вперёд Кулебякин, — сама судьба мне тебя послала. Ох, помню, дурак я был, не жаловал тебя по первости, да и псину твою, Мухтрачика. Прости, если что не так было…
— Ничего страшного. Кто старое помянет, тому звезды с погон. Было и было, — сказал я, — я тоже вас не особенно переваривал, честно говоря, поначалу, а теперь… а теперь вот вашим преемником стал. Такой золотой коллектив мне оставили. С таким работать — одно удовольствие. Так что вам тоже спасибо!
Дзинь! — мы чокнулись и выпили.
Зарыбинская городская пельменная пахла чесноком, уксусом и кипятком. На прилавке с полозьями из ленточек нержавейки звенели тарелки, повариха в белом колпаке и с раскрасневшимися щеками ловко орудовала половником, разливая бульон в миски. Народу в зале немного, обеденное время уже прошло, да и сегодня был не день авансов и зарплаты.
Эдик уже сидел за столиком у окна, звякал ложкой в стакане с чаем, закинув ногу на ногу. Увидев меня, поднял голову, радостно улыбнулся:
— О, наконец. Привет, Сан Саныч! Давай, заказывай, пока горячее есть.
Я сел напротив, повесил фуражку на вешалку и улыбнулся поварихе:
— Мне тоже пельмени. Со сметаной.
— И уксуса не забудь, — подмигнул ей Эдик.
Это не ресторан. Тут самообслуживание. Но так уж повелось с недавнего времени, что работницы пельменной самолично стали обслуживать начальника милиции. Говорили, что им совсем не трудно. Ну а мне, что скрывать, было приятно такое внимание. Я не стоял в общей очереди. Как постоянный клиент садился на свое место в углу у окна, а свободная повариха приносила тарелку с пельменями. Не знаю, почему они вдруг прониклись ко мне таким уважением, но краем уха я уже слышал, что матерый ворюга-рецидивист, Генка-форточник, которого мы поймали месяц назад, вроде, обворовал престарелых родителей заведующей этой пельменной, забрав ордена и медали фронтовика, ну а мы их благополучно изъяли у злоумышленника и вернули потерпевшим в целости и сохранности.
— Ну, рассказывай, какие дела у нас назрели? — нетерпеливо ерзал на стуле Эдик.
— Дела очень срочные и деликатные, — сказал я, наклоняясь ближе и переходя на шепот. — Нужно помочь с ремонтом «Волги». Передняя правая дверь у меня… её надо заменить. Я заплачу.
Эдик отложил ложку, вытаращил глаза:
— Да ты что? За свой счет машину хочешь ремонтировать? Она же казенная. Выпиши себе денег на ремонт по статье расходов соответствующей, и всё.
— Вот за что я тебя люблю, друг, умный ты сильно… — усмехнулся я, Эдик было приосанился, но я продолжил иронизировать: — Это как же я сам раньше не догадался? Спасибо!
— Ну ладно, — насупился фарцовщик. — Рассказывай уже. В чем подвох?
— Я же говорю, дело деликатное…
— Разбил, что ли, по пьянке? — только и смог предположить тот.
— Не угадал. Прострелили дверку. Но об этом никому не надо знать.
— Как — прострелили? Что случилось? А-а! Я понял! Это Гурьев! Да?.. Ты его все-таки прижучил? Знаешь, по Угледарску слухи ползут, что этот ушлый мильтон нахапал государственных денежек и свалил за бугор. Теперь ищи-свищи его.
— Ну да… Его папашу даже из органов поперли. Там уже комитет занимается. Перебежчики — их стезя.
— Ну а с «Волгой»-то как приключилось? — допытывался Эдик.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — усмехнулся я.
Эдик сдвинул брови, обиженно откинулся на спинку стула:
— Не хочешь говорить — не говори. Я ж тебе не коллега, а друг… просто друг.
Я хлопнул его по плечу:
— Ладно, не дуйся. Дверь действительно прострелил Гурьев. А теперь Гурьева нет… Но это секрет. Всё понял?
Глаза Эдика загорелись:
— Сан Саныч! Я ж тебе говорил, умею секреты хранить. Камень, а не рот. Язык за зубами.
