— Спокойно, отец, милиция… — я поднял руки, но на всякий случай нащупал носками доски крыльца, незаметно устраиваясь поудобнее, чтобы в щель не попасть при решающем рывке.
Неизвестно, кто передо мной. Судя по голосу — старик, но, может, и урка с пропитой жизнью. Ведь леснику незачем устраивать ловушку на дороге. В слабом свете я видел только силуэт — это явно не Сафрон, габариты совсем не те.
— Милиция? — недоверчиво усмехнулся голос, а ствол ружья упёрся мне в грудь. — Милиция ночью по лесу не шастает, едрить-колотить да в сучковатый пень! Ты Ульянку увёл? Говори, упырь!
— Какую Ульянку? Давай я тебе удостоверение лучше покажу, — моя рука плавно потянулась к нагрудному карману, но старик вдруг рявкнул:
— А ну, не трожь! Руки вертай вверх! Не шевелись! Где Ульянка⁈ Да чтоб тебя комары до костей выгрызли!
— Тихо, тихо… Да ты что, отец? Не нужна мне твоя Ульянка. Я женат… почти женат.
— Пень трухлявый быстрее соображает, чем ты! Ульянка — это кобылица моя вороная. Увели её. А теперь ты тут народился, как фурункул на заднице. Кто таков, чаво нать?
— Удостоверение глянь!
— А на что мне твоё удостоверение? Я без очков не увижу! Ты мне проездной покажешь, а скажешь, что докУмент.
— Слушай, я начальник милиции Зарыбинска, капитан милиции Морозов Александр Александрович. Ты что, газет не читаешь? А ну-ка, посмотри на лицо мое получше. Узнаешь? Или в профиль повернуться?
— Газеты я только в сортире пользую, а для начальника ты слишком молодой. Брешешь, как леший в уши дуешь! Какой из тебя капитан? Зелёный больно и…
Но договорить он не успел. Меня эти пререкания задолбали — не время сейчас в «верю-не верю» играть.
Резкий шаг в сторону, чтобы уйти с линии выстрела, и удар сбоку по стволу ружья. Одновременно захват. Дёрнул, вывернул.
Бах!
Прогремел выстрел. Дробь или картечь ушуршала вверх, в сторону нависшего над домом дерева. Вовремя филин-то оттуда улетел.
Ружьё уже в моих руках, а старик, неугомонный, решил бить, выбрасывая морщинистый кулак мне в лицо. Я без труда отбил его руку, схватил за шкирку негостеприимного старикашку и втолкнул в дом.
— Свет зажги, — скомандовал я.
— У меня нет ничего, мошки тебе в бороду, нечего грабить… — вздохнул дед и поджёг фитиль керосинки.
— Не боись, отец, говорю же, я начальник милиции.
Тусклый, дрожащий свет заплясал на стенах.
Дом был пропитан духом старых пней, керосина и чего-то сухого, будто время здесь застыло десятки лет назад. Потолок низкий, закопчённый. По стенам висят пожелтевшие портреты, угол занимает массивный шкаф, ещё довоенной работы, облезший, но крепкий. Тяжёлый стол с потёртой скатертью, возле — пара дощатых стульев. На полках тускло сверкает жестяная посуда, старый будильник с треснутым стеклом застыл в вечном молчании. В углу лежит связка охотничьих капканов, ржавая пила, пара гнутых подков.
Икона под рушником, на ней копоть лет, а рядом — пустая рамка, где когда-то была фотография.
Старик плюхнулся на табурет, вытер ладонью потный лоб и с усталостью посмотрел на меня.
— Теперь верю, что мильцанер, вижу, морда у тебя человека чистого. Ну? Теперь скажи, чего тебе надо, начальник…
Я перевёл дух, опустил ружьё на пол и сел напротив него.
— Мне нужно попасть в заброшенный пионерский лагерь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.
Старик при этих словах вздрогнул. Губы его вытянулись в сухую нить, он нервно потянулся к жестяной кружке с остатками чая, отпил и покачал головой.
— Не ходи туда, начальник, — голос его стал глухим, словно шелест листвы перед грозой. — Там нечисто…
Опять двадцать пять. И почему сегодня все против моей вылазки в лагерь: и дерево на дороге, и этот старик…
— Что значит «нечисто»? — я скрестил руки на груди, а лицо выражало скепсис. — Ну забросили его лет двадцать назад. Почему?
Старик чуть помолчал, потом встал, подошёл к шкафу, порылся в верхнем ящике и вытащил пожелтевшую газетную вырезку. Положил передо мной.
Я наклонился. Заголовок гласил: «Таинственное исчезновение в лагере 'Чайка».
— Это было давно, — хрипло начал старик. — Я тогда ещё молодой был. Лагерь работал, детишки смеялись, пели у костра… Но потом стало твориться неладное. Сперва мелочи: вещи пропадали, кто-то слышал шаги ночью, хотя вожатые проверяли всех. А потом… потом начали пропадать дети.
Я напрягся. Ничего такого я не слышал. Конечно, компьютерных баз данных еще не было, и сводки старые я не мог посмотреть, их никто по двадцать лет не хранил, но и сразу вот так не верить деду — я не мог. Что-то подсказывало, что он не врёт, по крайней мере, надо его выслушать.
— Пропадать?
— Да. По одному. Сперва девочка исчезла. Тихая такая, светловолосая. Искали неделю — нет её. Потом мальчонка… Я тогда сам руководил поисками. А через месяц сразу трое пропали в одну ночь. Будто их земля поглотила. Ни следов, ни крови, ничего. Только пустые кровати, будто их и не было.
Он обвёл меня усталым взглядом и снова отпил из кружки.
