Начало полностью

Он зашёл со всеми в камеру. Надо бы одежду просушить. Оделся-то он прямо на мокрое тело, и его уже начала бить дрожь, а сушиться… только движением. Место, где лежал маньяк, похоже, тоже считается очищенным, там как раз мальцы в чёт-нечет дуются, так что если он рядом встанет…

– Рыжий, а сейчас ты чего?

– Одеж…ду… су…шу… – раздельно ответил он между отжиманиями.

– Надо же, удумал.

– А чо, мы в поле так же, прихватит дожжом в пахоту аль на покосе, ну, и пока допашешь, то и просохнешь.

– Рыжий, ты ж не поселковый, отколь знаешь?

– В армии на марше сохнут, – ответил, отходя от стены, Гаор. – Бегом греемся, штыком бреемся.

Старое присловье выскочило само собой, он, только сказав, сообразил, что к бритью здесь отношение особое. Но спросили его о другом.

– А штык – это чего?

Что есть не видавшие слонов, Гаор мог поверить, но чтоб штыка не знали?! Он растерялся, и ответил за него Чалый.

– Ну, ты и чуня, Малец! Это нож такой у винтовки.

Дальше последовало абсолютно неуставное, но от этого не менее точное описание.

– А чуня это что? – рискнул спросить Гаор, вспомнив своё намерение учить язык.

– Ну-у, – Чалый полез всей пятернёй к себе в затылок, взъерошив и без того спутанные волосы, – ну, поселковых так зовут, кто акромя хлева с полем и не знает ни хрена.

– Сам ты чуня, – обиделся Малец, – ты без них зимой проживи. В бахилах одних зябко, в раз ноги поморозишь.

Гаор кивнул, обрадованный таким поворотом разговора. И прозвище узнал, и что это обувь. Значит, бахилы и чуни. Зимой без них ноги поморозишь. Запомним. А ноги как раз растереть надо, а то находился по мокрому. Он сел на нары и стал растирать ступни.

– Ну, так как, Рыжий? – негромко спросил его Седой. – Может, хватит темнить?

Гаор удивлённо вскинул на него глаза. Седой улыбался, но глаза его были серьёзны и даже настороженны.

– Так как ты на тот суд попал?

Гаор сообразил, что Седой может посчитать его за осведомителя или ещё кого из того же ведомства, а это грозило вполне серьёзными неприятностями. Но и полностью раскрываться тоже не хотелось. Стукачей нигде не любят, а журналистов… ему с разным приходилось сталкиваться, и часто выручала ветеранская форма, а здесь…

– Судебное заседание было открытым, – осторожно ответил он. – Любой мог зайти.

– Вот так шёл и зашёл?

Гаор кивнул.

– И всё так запомнил?

Здесь он мог ответить честно.

– У меня память хорошая. Да и такое услышишь, так не забудешь.

– Допустим. А про тихушника откуда узнал?

– Пока слушал, догадался.

– И больше тебе нечем заняться было, как в суде сидеть и слушать?

…Про суд ему сказал Жук. Что будут судить маньяка, о котором уже писали и шумели все газеты, и обещал провести по своей адвокатской карточке как помощника. Он кинулся к Кервину, взял, на всякий случай, карточку разового поручения от газеты и еле успел забежать домой переодеться в штатское, здраво рассудив, что в помощника-ветерана никто не поверит. Он успел, проблем на входе не возникло. Зал был почти пуст, хотя процесс не имел грифа закрытости. Потом он заметил нескольких мужчин в неприметных костюмах и с незапоминающейся внешностью, и в то же время очень схожих между собой. «Как, скажи, штампуют их», – шепнул он Жуку. Тот кивнул, будто склонился к бумагам. Журналистов не было. А он уже покрутился по разным местам и многих знал в лицо. Пойманный маньяк – сенсация! И ни одного журналюги. Это была третья странность. И невнятица в выяснении обстоятельств поимки. Получалось, что маньяка долго прикрывали, а потом прикрывать перестали, и тот сразу вляпался, попался на горячем, потому что… потому что был уверен в безнаказанности. И произошло это… когда в число его жертв попали чистокровные, и убитых мальчиков стало больше, чем девочек. Но всё это он сообразил потом, а тогда только сидел рядом с Жуком, задыхаясь от бешенства. И писал так же…

– Так тебе это интересно было? – насмешливо спросил Седой.

Гаор вздохнул. Темнить действительно не имеет смысла.

– Нет, конечно, у меня было поручение. От газеты.

Седой удивлённо негромко присвистнул.

– Однако, новость. С тобой, Рыжий, не соскучишься. Так кто ты, Рыжий?

И тут он сорвался.

– Раб, обращённый раб, вот я кто!

Он сразу пожалел о своей вспышке, но тут к решётке подошёл надзиратель и указал на него дубинкой. Гаор слез с нар и пошёл к решётке.

Надзиратель выпустил его и погнал по коридору к выходу. Опять лестницы, тамбуры, коридоры. Когда его водили к врачу, он от вспыхнувшей вдруг дикой сумасшедшей надежды как-то даже не замечал, что вокруг так же проводят навстречу и на обгон по одному и группами рабов, а сейчас обратил внимание и опять подумал про конвейер, какая это огромная машина – рабство. И как мало он знал об этом, и не думал, и читать не приходилось. И это то самое – все знают, и никто не говорит.

Опять тамбур, где он разделся, бросив одежду у стены в ряду таких же кучек.

– Заводи.

– Вперёд.