Прибыв в Мадрид (март 1623 года), принц и герцог обнаружили, что прекрасная инфанта неприступна, а испанское население так же неистовствует при мысли о ее браке с протестантом, как англичане при мысли о том, что Карл привезет домой католичку. Филипп и его министр Оливарес оказывали гостям всяческие любезности; Лопе де Вега написал пьесу для приветственных торжеств; Веласкес написал портрет Карла; а Бекингем обхаживал испанских красавиц почти до поры до времени. Но непременным условием брака было предоставление английским католикам свободы вероисповедания. Карл сразу же, а Яков в конце концов, согласился; брачный договор был подписан; но когда Яков потребовал от Филиппа обещания использовать испанское оружие, если понадобится, для возвращения Пфальца Фридриху, Филипп отказался взять на себя обязательства, и Яков приказал сыну и его фаворитке вернуться домой. Мы видим человеческую сторону короля в его письме к Карлу (14 июня 1623 года): «Теперь я горько раскаиваюсь в том, что когда-либо позволил тебе уехать. Я не забочусь ни о матче, ни о чем другом, лишь бы ты снова оказалась в моих объятиях. Дай Бог! Дай Бог! Дай Бог!»77 Инфанта, прощаясь с Карлом, взяла с него обещание, что он будет заботиться о католиках Англии.78 Вернувшегося принца в Англии провозгласили героем, потому что он не привез невесту. Вместо нее он привез картину Тициана.
И вот теперь Бекингем, разгневанный тем, что выставил себя дураком в Испании (как уверял его Оливарес), обратился к Франции за брачным союзом и добился для Карла младшей дочери Генриха IV — Генриетты Марии, чья католическая вера должна была стать одной из многих заноз в боку будущих парламентов. Затем опрометчивый молодой министр вернул себе популярность в Палате общин, уговаривая ослабевшего здоровьем и умом Джеймса объявить войну Испании. Собравшись в феврале 1624 года, парламент последовал политике, сформированной отчасти меркантильными интересами, жаждущими захватить испанскую добычу, колонии или рынки, а отчасти желанием отвлечь Испанию от оказания помощи католическому императору против протестантов Германии. Народ, называвший Якова трусом за любовь к миру, теперь называл его тираном за призыв людей на военную службу. Собранные полки и собранные средства оказались недостаточными, и Якову было горько завершать мирное правление бесполезной войной.
В последние годы жизни на него навалились болезни. Он отравил свои органы гигантской и неразборчивой пищей и питьем; теперь он страдал от катара, артрита, подагры, камней, желтухи, поноса и геморроя; он каждый день пускал себе кровь, пока малейшая королевская беда не сделала это излишним.79 Он отказался от лекарств, принял таинства Англиканской церкви и умер (27 марта 1625 года), бормоча последние утешения своей веры.
Несмотря на тщеславие и грубость, он был лучшим королем, чем те, кто превосходил его в энергичности, мужестве и предприимчивости. Его абсолютизм был в основном теорией, сдержанной робостью, которая часто уступала влиятельному парламенту. Его притязания на богословие не мешали воле к терпимости, гораздо более великодушной, чем у его предшественников. Его храброе миролюбие обеспечило Англии процветание и сдержало продажное воинство его парламента и порочную пылкость его народа. Льстецы называли его британским Соломоном за его житейскую мудрость, а Салли, не сумев втянуть его в континентальные распри, назвал его «самым мудрым дураком в христианстве». Но он не был ни философом, ни дураком. Он был всего лишь ученым, превратившимся в правителя, человеком мира в эпоху, обезумевшую от мифологии и войны. Лучше Библия короля Якова, чем корона завоевателя.
I. Обри сообщает нам, что вторая жена Коука, вдова сэра Уильяма Хэттона, «была с ребенком, когда он женился на ней. Положив руку ей на живот (когда он ложился спать) и обнаружив, что ребенок шевелится, он спросил: «Что, — сказал он, — плоть в горшке?» — «Да, — сказала она, — иначе я бы не вышла замуж за повара». «19-ибо так произносилось его имя. Можно добавить, что она уже отказала Бэкону.
II. Некоторая проза, ничем не выделявшаяся, приобрела историческую известность: газетные листки, которые мелькали в якобинском Лондоне, в 1622 году вылились в первую английскую газету The Weekly Newes.
