Хорошо, что сводила мать к Сосновым. Алексей Петрович обрадовался гостям, а Полина Ивановна прямо засияла, понаставила на стол всяких кушаний, закусок. Алексей Петрович слазил куда-то, бережно вынес, держа обеими руками, чудную бутылку с узким, длинным горлышком, обмотанным золотистой бумажкой. Так же бережно поставил на стол, посмеиваясь в усы, объявил: «Болгарская штучка. В войну довелось побывать в тех краях. Болгары большие мастера по части вин. Бывало, зайдешь в любой дом, и обязательно угощают вином. Пей, сколько можешь, а сами радуются, как дети, одно твердят: „Русские, советские другари, спасибо! Добре дошли!“ Благодарят, значит, мол, добро пожаловать, друзья. Душевные люди, принимали нас, как родных. Винограда там много, примерно как у нас картошки…» По первости Васса Степановна робела и в разговоры не вступала, но мало-помалу обвыклась, видя, что Соснов, хоть и главный здесь врач, а из себя очень даже обыкновенный, ласковый и доступный человек, а жена его и вовсе простая, так и светится в доброй улыбке. Алексей Петрович за столом рассказывал, как он приехал работать в Атабаево, как строили новую больницу, а потом вдруг начал хвалить Фаину перед матерью: «Дочь свою, Васса Степановна, вы сумели воспитать правильно. Я смотрю так, что из нее получится настоящий врач. Конечно, она и сейчас уже врач, но самое главное для нее впереди. Диплом, к сожалению, еще не делает человека врачом, к диплому необходимо еще кое-что… Вам, Васса Степановна, не придется стыдиться за свою дочь, наоборот. К слову сказать, работники в нашей больнице подобрались неплохие. Да, да, неплохие… А вы, Фаина Ивановна, не спешите уезжать отсюда в город. Я знаю, молодежь тянется в город, ближе к клинике, ординатуре, аспирантуре. Но вы еще молоды, а другой такой богатой практики в городе вы не найдете. Да, да… Что ты сказала, Поленька? Ах, да, ты права: если хозяин слишком много говорит, гости начинают посматривать в окно. Поленька, я виноват, сию же минуту исправлюсь… Васса Степановна, прошу попробовать болгарского вина, и вас тоже прошу, Фаина Ивановна. Да, да, сегодня такой праздник. Поленька, где же твоя серебряная рюмочка? Ну-с, будьте здоровы, дорогие мои!..» От похвалы Алексея Петровича Фаине стало страшно неловко, все казалось, что Соснов нарочно в чем-то выгораживает ее перед матерью. А Вассе Степановне слова старого доктора пришлись очень по душе, она даже раскраснелась от удовольствия и незаметно утерла уголком платка повлажневшие глаза. Уходили от Сосновых — было уже темно, по дороге домой мать сказала: «К хорошим людям угодила работать, доченька. Дай-то бог тебе и дальше так…»
В Глашиных валенках ноги Фаины быстро согрелись. До начала обхода еще оставалось время. Фаину клонило ко сну, она соскребла с окна немножко ледяной стружки и потерла лоб. Минувшей ночью ее снова вызывали к больному. При вспоминании об этом вызове она зябко передернула плечами, заново переживая все, что произошло тогда.
Вчера вечером поздно вернулась с работы, без всякого желания потыкала вилкой в холодную глазунью, — не могла Томка приготовить что-нибудь поинтереснее! — завалилась на койку с огромным томищем профессора Ланга. Прочитала страницу-другую и не заметила, как забылась крепким сном, а книга профессора Ланга соскользнула на пол. Неизвестно, сколько времени она спала, но тут кто-то принялся трясти за плечо.
— Файка, тебе говорят, проснись! К тебе пришли.
— М-м, отстань…
— Вставай, говорю! Ждет ведь человек. Ну, Файка!..
— Ох, Томка, какая ты вредная! Только легла, успела…
Кое-как пришла в себя, села на койке, натянула халат. Шлепая тапочками, вышла в тесную прихожую. Там на табуретке, понуро сгорбясь, сидел незнакомый мужчина, мял в руках шапку. При виде Фаины он живо поднялся, винясь за беспокойство, стал сбивчиво пояснять:
— Нарушил ваш отдых… С сыном у нас что-то неладно. Мальчонке четыре года, пятый пошел. На горло жалуется, а сам весь в жару… Опять же и мать сильно волнуется, боится, кабы худо не стало парню… Безо времени пришлось идти к вам, думаю, не откажут, уж вы извиняйте…
Фаина молча выслушала человека, ладонью сбила вырвавшийся громкий зевок, так же молча принялась одеваться. Мужчина потоптался на месте, смущенно подсказал:
— Вы бы, Фаина Ивановна, как можно теплее оделись. Дурная на дворе погода, буранит сильно.
— Фай, возьми на голову, — Тома сняла с плеч свою большую пуховую шаль. — Шею закрой, продует. Я подожду, без тебя не лягу, ладно?
Вышли за калитку и будто с головой окунулись в белую, холодную круговерть. Ослепленная мириадами стремительно летящих, бьющих в лицо снежинок, Фаина оступилась на узенькой тропке, выше колен провалилась в свежий сугроб. С трудом выбралась на твердое, ощущая, как в валенках упруго похрустывает снег.
— Куда идти-то? — отворачиваясь от секущих снежинок, выкрикнула Фаина. Неясная тень, идущая впереди, остановилась, подождала.
— Не расслышал, что вы сказали…
— Далеко ли, говорю, идти?
— По Садовой живем, крайний дом.
