Мы стоим на Горной в поездах, охраняясь полевыми караулами. На случай наступления большевиков выбрана позиция. В вагонах день проходит в питье чая, разговорах о боях и пеньи песен… Из караула пришли подпоручик К-ой и капитан Р. Подсели к нашему чайнику. «Сейчас одного «товарища» ликвидировал», говорит К-ой. «Как так?» спрашивает нехотя кто-то. «Очень просто», быстро начал он, отпивая чай, «стою вот в леске, вижу — «товарищ» идет, крадется, оглядывается. Я за дерево — он прямо на меня, шагов на десять подошел. Я выхожу — винтовку на изготовку, конечно», захохотал К-ой. «Стой!» говорю. Остановился. «Куда идешь?» «Да вот домой, в Сулин», а сам побледнел. «К большевикам идешь, сволочь! шпион ты… твою мать!» «К каким большевикам, что вы, домой иду», — а морда самая комиссарская. «Знаю, говорю… вашу мать! Идем, идем со мной». «Куда?» «Идем, хуже будет, говорю». «Простите, говорит, за что же? Я человек посторонний; пожалейте». «А нас вы жалели, говорю… вашу мать?! Иди!..» «Ну и «погуляли» немного. Я сюда — чай пить пришел, а его к Духонину направил…»
«Застрелил?» спрашивает кто-то. «На такую сволочь патроны тратить! вот она, матушка, да вот он, батюшка». К-ой приподнял винтовку, похлопал её по прикладу, по штыку и захохотал[78].
«Там на станции сестра большевистская, пленная и два латыша», говорит, влезая в вагон прапорщик Крылов.
«Где? Где? пойдем, посмотрим!» заговорили…
«Ну их к чорту, я ушел… Ну и сестра», начал он: «держит себя как!» «А что?» «Говорит: я убежденная большевичка… Этих латышей наши там бить стали, так она их защищает, успокаивает. Нашего раненого отказалась перевязать»…
«Вот сволочь!» протянул кто-то.
«Пойдемте, посмотрим». «Да нет, их в вагон приказано перевести».
Часть вылезла из вагона и пошла к станции…
Немного спустя ко мне быстро подошел штабс-капитал князь Чичуа: «Пойдемте, безобразие там! караул от вагона отпихивают, хотят сестру пленную заколоть»…
Мы подошли к вагону с арестованными. Три офицера, во главе подпоручик К., и несколько солдат Корниловского полка с винтовками лезли к вагону, отпихивали караул и ругались: «Чего на нее смотреть… ее мать!.. Пустите! Какого чорта еще!».
Караул сопротивлялся. Кругом стояло довольно много молчаливых зрителей. Мы вмешались.
«Это безобразие! Красноармейцы вы или офицеры?!»
Поднялся шум, крик…
Бледный офицер, с винтовкой в руках, с горящими глазами, кричал князю: «Они с нами без пощады расправляются! А мы будем разводы разводить!» «Да ведь это пленная и женщина!» «Что же, что женщина?! А вы видали, какая это женщина? как она себя держит, сволочь!». «И это вы ее хотите заколоть? Да?».
Крик, шум увеличивался…
Из вагона выскочил возмущенный полковник С., кричал и приказал разойтись.
Все расходились.
Подпоручик К-ой шел, тихо ругаясь матерно и бормоча: «Все равно, не я буду, заколю»… Я припомнил, как его, плача, провожала и крестила женщина с добрым и хорошим лицом.
Солдаты расходились кучками. В одной из них шла женщина-доброволец… Они, очевидно, были в хорошем настроении, толкали друг друга и смеялись.
«Ну, а по-твоему, Дуська, что с ней сделать?» спрашивал курносый солдат женщину-добровольца.
«Что? — завести ее в вагон да и… всем, в затылок, до смерти», — лихо отвечала «Дуська»[79]. Солдаты захохотали.
Откуда-то привели в казармы арестованного плохо одетого человека. Арестовавшие рассказывают, что он кричал им на улице: «Буржуи, пришел вам конец, убегаете, никуда не убежите, постойте!» Они повели его к командующему участком молодому генералу Б. Генерал — сильно выпивши. Выслушал и приказал: «Отведите к коменданту города, только так, чтоб никуда не убежал, понимаете?»
На лицах приведших легкая улыбка: «Так точно, ваше превосходительство».
Повели… недалеко в снегу расстреляли…
А в маленькой, душной комнате генерал угощал полковника С. водкой. «Полковник, ей-богу, выпейте». «Нет, ваше превосходительство, я в таких делах не пью». «Во-от, а я, наоборот, в таких делах и люблю быть в пол-свиста», улыбался генерал.
Темнело. Кругом гудела артиллерия. То там, то сям стучал пулемет…
Вдруг в комнату вбежала обтрепанная женщина, с грудным ребенком на руках. Бросилась к нам. Лицо бледное, глаза черные, большие, как безумные… «Голубчики! родненькие! скажите мне, правда, маво здесь убили?» «Кого? Что вы?» «Да нет! мужа маво два офицера заарестовали на улице, вот мы здесь живем недалечека, сказал он им что- то… миленькие, скажите, голубчики, где он?» Она лепетала, как помешанная; черные большие глаза умоляли. Грудной ребенок плакал, испуганно-крепко обхватил ее шею ручонками… «Миленькие, они сказали, он бальшавик, да какой он бальшавик! голубчики, расстреляли его, мне сказывал сейчас один». «Нет, что вы, тут никого не расстреливали», попробовал успокоить ее я, но почувствовал, что это глупо, и пошел прочь.
А она все твердила: «Господи! Да что же это? Да за что же это? Родненькие, скажите, где он?»
