Начало Игры полностью

Подумав, что, в конце концов, это неважно, Серёгин стал дальше вспоминать. Да, он помнил, как вместе со своими сподвижниками ему пришлось перебить весь Особый отдел, обвинив его сотрудников в препятствии в выполнении приказа, что согласно Специальному разделу Устава вооруженных сил, действующих в Чернобыльской аномальной Зоне, приравнивалось к саботажу, наказание за который — расстрел.

«Дальше, — полковник наморщил лоб, по которому катились капли пота, и все его мышцы напряглись, как от удара током, — что было дальше?»

Провал. И вновь кадры сменяли друг друга с огромной скоростью, не давая понять происходящее. Полковник взглянул на тяжело дышащего Кравцова, но капитан всё еще находился в сознании и даже попытался присесть, однако ничего не вышло и он снова завалился на землю, охнув от удара.

«Рейд… да, был рейд. Но каким путем?»

В голове мелькали дикие образы и звуки: стрельба, крики в радиоэфире, ругань, грязь. Вот ему вспомнилась уродливая голова огромной плоти, проткнувшая насквозь грудь одному из его бойцов и то, как полковник вонзил свой нож прямо в ее уродливый огромный глаз. Кровь. Много крови, а потом…

«Что же было потом? Выброс. Точно. Будь он прокл…»

Вспышка боли где-то в боку прервала все его старания и даже мысль о том, что ему больно доставляла мучения. Но нельзя кричать, звуки могут услышать твари и тогда им конец. С величайшим трудом, Серегин выбрал на панели, прикрепленной на правом рукаве, функцию инжекции для ввода обезболивающего и по тонкой игле, пробившей одежду под спецкостюмом, ему в кровь поступила доза промедола. Через несколько минут боль практически полностью отступила, а на смену ей пришла сонливость, знаменовавшая собой снятие болевого синдрома.

«Не спать, Саня, не спать! Вспоминай, что случилось дальше».

Выброс. Кто-то заметил, как небо на горизонте багровеет и тогда полковнику сразу всё стало понятно. В суматохе забыли загрузить последние данные Мониторинговой службы предупреждения и теперь они понятия не имели, когда могла случиться катастрофа, хотя ответ на этот вопрос, в некотором смысле, очень прост — чертовски неожиданно. Стало легче и снова очередной калейдоскоп событий вспыхнул пред глазами…

…Вбежали в многоэтажное здание, времени в обрез и уже нельзя предпринять никаких мер, чтобы избежать ловушек. Все сапёры замыкали группу и никто уже не заботился о возможных минах, грозивших гибелью любому, кто окажется недостаточно осторожным. Плевать. Еще вопрос, что страшнее: взлететь на воздух, подорвавшись на противопехотной «лягушке» или попасть под Выброс. Ворвались в нижние подвалы, дальше котельная и там полковник увидел их…

«Ублюдки. Свора грязных ублюдков. Ненавижу эту мразь».

Отряд встретил десяток ренегатов — разного рода подонков, которые предали свои группировки либо их выкидывали оттуда с угрозой расправы, если еще раз встретят. Отребье, которое Серёгин ни то что за людей не считал, ему проще вирус Эболы приравнять к человеку, чем эти ничтожества.

ОГОНЬ!!!

Десять минут и десять трупов ренегатов. Куда им противостоять разведотряду отборных бойцов, да еще имевших численное преимущество, которое, впрочем, тогда не сыграло существенной роли. И все же этому сброду удалось положить двоих — уж слишком сильно отряд был измотан нескончаемыми отстрелами от свор мутантов и проходами сквозь аномальные поля. Снова провал.

«Сосредоточься!»

Они выбрались. Сколько прошли, Серёгин не помнил, но много. Очень много. Что за дьявольщина впереди? Трупы, еще трупы. Мать честная, как много трупов. Что здесь случилось? Кто эти люди? Кто на такое способен? Сколько лет топчет Зону, но такого полковник никогда не видел. Откуда могла взяться подобная жестокость? Он не мог сказать, кто выпотрошил, сожрал и выблевал (другой ассоциации увиденное не вызывало) этих ходоков, усеяв их останками поляну. Несколько человек под воздействием кошмаров просто на глазах сходили с ума. Каждого из них он лично пристрелил, ибо они теперь являли собой обузу, которую нельзя оставлять в живых. Фрагмент воспоминаний где Серегин выпустил им в затылок пулю, врезалася в память подобно мчащемуся локомотиву. Однако жалости не было, это чувство у него напрочь атрофировалось много лет тому назад, когда те, кому он доверял, бросили его на погибель, оставив умирать в гнилом болоте.

Бах! Бах! Бах! Бах! — четверо мертвы.

«Таковы правила».