Для того чтобы поощрить доминиканцев, папа подтвердил канонизацию знаменитого основателя их ордена. Перед лицом всего католического мира 3 июля 1234 года он снова и более торжественно заявил о великих заслугах Доминика, назвал его пастырем и вождем народа Божьего, свидетельствовал об его даре чудотворства, которое осталось присущим и его телу, и предписал включить усопшего в число святых, праздновать его память 4 августа, объявив при этом, что за посещение его гробницы дается индульгенция, прощение грехов всем верующим на один год[150]. Все это должно было возвысить доминиканцев в глазах прочего духовенства, которое относилось к ним с понятной ревностью. Их опора и авторитет скрывались в обаянии все еще живых воспоминаний о Доминике, ходивших в народе, но для остального духовенства они оставались новыми, еще начинающими и неопытными деятелями.
Особенно были недовольны новой инквизицией епископы. Они оказывали ей глухую оппозицию. В этой оппозиции замечалась одна из причин трудности и медлительности введения инквизиции. К столкновению были поводы не потому, что о новых правах, предоставленных доминиканцам, не было оповещено официальным порядком, как то бы следовало. Факт существовал, опираясь лишь на частные документы, данные ломбардским, лангедокским, испанским доминиканцам, но еще не прошел обыкновенным порядком. Епископы, не имея формальной окружной буллы, которую Рим все еще опасался издавать, могли законно отстранять инквизиторов от исполнения их новых обязанностей. По канонам и преданиям духовный суд всецело принадлежал епископам. В новом распоряжении, в котором им предлагали молодых монахов, они видели деспотическое нарушение их прав и привилегий. Если велико было почтение к папскому престолу, то паствы не менее уважали и епископский сан, который влиял на них непосредственнее. С понятием о соборе как высшей власти церковной и народной связывалось представление о высоком смысле этого сана, в действительности потерявшего свое прежнее значение.
Другое препятствие учреждению инквизиции заключаюсь в государственной власти. Нельзя было лишить светских судей их права участвовать в процессах еретиков, права, утвержденного за ними последними законами Фридриха II и практикой всех государей. Светской власти пришлось бы делиться с молодым орденом верховным правом жизни и смерти, подобно тому как епископы делились с ним своим значением и привилегиями.
Встретив такую двойственную оппозицию, всякий другой папа, менее энергичный, отказался бы от риска смелого предприятия. Но не таков был Григорий IX и его друг Пеньяфорте, люди, никогда не отступавшие от раз поставленной задачи.
Пеньяфорте употребил все свое искусство, чтобы осуществить задуманную мысль, ловко провел новый корабль через все подводные скалы и крепко поставил его на якорь. Епископам внушили, что они ничего не теряют, что они имеют право судить совместно с инквизиторами, когда того пожелают. Их утешили игрушкой права, так как хорошо знали, что при многочисленности их занятий и их склонности к почестям, а не к действительным привилегиям они сами никогда не придут в суды. Они стали поэтому тенью судей, а вся сила, знание и право остались за инквизиторами, которые со временем могли совершенно их вытеснить и действовать не только вполне самовластно, но даже, как безапелляционное учреждение, независимо от римского престола. Что касается светской власти, то одной анафемы, которая безгранично расточалась папами в то время, было бы достаточно, чтобы заставить непокорных государей привести в исполнение всякую меру римского двора. Но, не пользуясь своим историческим могуществом, папство хотело с обоюдного согласия провести новую меру.
Светским судьям предоставили также мнимое участие в трибунале. Правительство и город назначали своих заседателей и других членов в трибунал, которые постепенно лишались всякого голоса в канонических делах, им малознакомых, и которые, опасаясь невольного, но легко возможного, перемещения на скамью подсудимых, должны были подтверждать приговоры инквизиторов. Третья часть конфискованных имуществ шла в вознаграждение за такую сделку правительству.
Преодолев эти препятствия, инквизиция встретила новые. Они заключались в отсутствии средств к существованию трибуналов. Надо было платить светским судьям, содержать инквизиторов, тюрьмы, кормить пленников, с достаточной церемонией исполнять постановления инквизиции. Для этого придумывали разные источники, но, не желая нагружать народ новыми десятинами, сошлись на том, чтобы город содержал трибуналы на свой счет, а в вознаграждение пользовался долей конфискаций и штрафов. Заручившись правом на существование, скоро став вполне самостоятельной, инквизиция через четыре столетия стала грозой не только тех же епископов, но и императоров, и даже самого римского престола, который подчинила своему контролю. Она совершала безнаказанно всякие злодейства, потому что убеждение в ее силе и даже святости укоренилось в умах.
